— Не чувствую, — признал Сэт. Врать ей было бессмысленно и незачем.
— Тогда слушай главное, и это худшее, что я говорила за год. — Судзу закрыла планшет и держала его прижатым к груди, как держат щит. — Я не могу это решить. И отбросить не могу. В моих столбцах нет способа отличить, где кончаешься ты и начинается он: почерк — вижу, границу — нет. Первый раз в жизни у меня есть числа и нет ответа. Мне это… — она поискала слово со своей всегдашней точностью и нашла честное: — Мне это страшно.
— Спасибо, что молчала, — сказал Сэт. — Я просил — ты держалась. А теперь я прошу другого. Открой столбец. Считай меня вслух, как считаешь всё: с этого дня твой учёт мне нужнее моего — мой, выходит, врёт и не знает об этом.
Судзу кивнула — один раз, быстро, и по тому, как разжались её пальцы на планшете, стало видно, чего ей стоили эти седмицы молчания при собственных числах.
— Ты встречала такое у других? — спросил Сэт. — Два почерка в одном человеке.
— Нет. — Судзу ответила сразу, и по этой скорости было ясно: искала. — Я подняла всё, до чего дотянулась, включая архив мер за сто лет. Двух почерков нет ни у кого. Один раз попалось обратное — старая запись, ещё довоенной формы: почерк один, безупречно один, а личности в нём… — она поискала слово и сдалась: — Личности в нём считалось две. Как один человек, пишущий в четыре руки с самим собой. Запись без имени, раздел шифрованных мер. Не спрашивай. Я не поняла её тогда и не понимаю сейчас, просто держу в том же столбце, где теперь ты.
Она замолчала — и молчание её было внятным, размеченным, как страница: Сэт почти слышал в нём пункты, которые она решила не произносить. От этой внятности по спине прошло знакомое, из сна: одна из теней за длинным столом молчала так же. Он загнал это узнавание поглубже и не сказал о нём ни слова. У Судзу и без того дрожал планшет.
Юки нашлась там, где находилась всегда, когда была нужна, — на кромке, у воды, в час, когда нижние залы пустели.
Он рассказал ей всё: сон, хват, лестницу к звёздам, три строки на «кто». Юки слушала, глядя на воду, и по её лицу, как всегда, не шло ничего, — а потом сказала то, что Сэт потом носил в себе дольше всех вердиктов:
— Ты как я. Недопроявленный. Только наоборот: меня проявляется меньше, чем меня есть. А тебя — больше, чем ты.
— И что с этим делают?
— Живут. — Она пожала плечами. — Я живу всю жизнь. Слушай, как это делается. Я тверже всего, когда меня досматривают. Одна — растекаюсь, при своих — стою. Ты видел сам: под двумя взглядами у вещей твердеют края. Я — вещь, Сэт. И ты теперь вещь. Не ходи один. Дай своим на себя смотреть — не по очереди, не украдкой: подолгу, как мы с тобой смотрим на воду. Пусть досматривают тебя до твёрдого состояния.
— А если досмотрят не меня?
— Для того и свои. — Юки повернула голову. — Чужой досмотрит то, что ярче. Свои досматривают то, что твоё. Токей знает тебя руками. Судзу — столбцами. Я — краем. Прибавь Лиссу — выходит четыре способа видеть одного человека, и при нужде все четыре сойдутся в одной точке. Между четырьмя не теряются, Сэт. Даже нарочно.
Она помолчала — ровно столько, чтобы следующее прозвучало отдельно.
— А нарочно ты попробуешь. Оно умеет просить, и просит всегда твоим голосом: другого голоса у него нет. Вот тогда и проверим, кто кого досмотрит.
— Это всё?
— Имя ещё.
Юки подобрала с песка камешек, подержала в горсти и опустила в лунку — так она ставила точки в разговорах, которые считала стоящими.
— Скажи своим: пусть окликают тебя чаще. Целиком, в голос, глядя в лицо. И сам отзывайся — не кивком и не «да»: всем телом, как отзываются на гонг. Каждый раз, без скидок.
— Зачем?
— Имя — это край, только держат его снаружи, другие. У меня на резервации всё уплывало по очереди: лицо, голос, что там ещё есть у человека. Имя уплывало последним. За него я и держалась, пока не выучилась держаться сама. — Юки помедлила. — Зеркало тут не помощник. Зеркало показывает того, кто пришёл. Имя спрашивает того, кого звали. Разница — как раз ты.
И, не дав ему дообдумать, она подняла глаза — прямо, в упор, взглядом, который доставала реже любого оружия, — и позвала. Ровно, полностью, как произносят при внесении в списки:
— Сэт Миккон.
Тело ответило раньше головы. Внимание развернулось, стойка подобралась, готовность встала по местам — всё разом, одним движением, как встаёт по гонгу строй. И всё это было его: от макушки до пяток, без единой чужой доли.
— Видишь. — Юки уже смотрела на воду. — Край цел. За него и держись.
Лисса встретила его у корпуса. Стояла она так — руки сложены накрест, вес распределён на обе ноги, — что гадать не приходилось: с ней уже говорили. Судзу, или Юки, или обе по очереди.
— Пойдём пройдёмся, — сказала она вместо приветствия, и они пошли вдоль стены, туда, где за бетоном слышалась Эвала.
Шли молча почти до южного шлюза. Потом Лисса остановилась.
— Я одно скажу, коротко, и ты дослушаешь до конца. — Голос у неё был ровный и очень злой, так она говорила только о самом своём. — Я месяц назад стояла на белом песке и забирала себя у целой долины. Ты видел. Ты был точкой, я по тебе выравнивалась. Так вот: я забирала себя у людей с знамёнами, с писарями и с тысячелетним правом на меня — и забрала. А ты своё отдаёшь без писарей и без боя. По строчке. По хвату. По желанию на лестнице. Тому, у кого на тебя вообще никаких прав нет, кроме того, что он умер передав тебе свою кровь.
— Лисса…
— Дослушай. — Она шагнула ближе, глаза у неё были на уровне его подбородка и смотрели вверх без всякой уступки. — Я не Судзу, чисел у меня нет. Я по-другому скажу, по-нашему: не отдавай себя. Дерись. Ты обещал не драться за меня — хорошо, держи слово. Но за себя ты мне драться обещаешь прямо сейчас, здесь и вслух. Потому что подмену я замечу первой. Если тебя вымоет — если однажды из твоих глаз на меня глянет тот, аккуратный, который бережёт силу, как старик дрова, — любить его я не стану. Я его убью, Сэт. Приду и убью, вот этими руками. И хуже того дня у меня не случится, сколько бы я ни прожила.
От стены тянуло сквозняком, водой и мокрым бетоном. Сэт слушал и понимал, что благодарить за такое нельзя: за такое становятся рядом и отвечают тем же.
— За себя — обещаю, — сказал Сэт. И, не дожидаясь поправки, договорил по всей форме, которой она же его и выучила — что обещание без огласки к утру перепишет само себя: — Обещаю вслух. При тебе. За себя буду драться до конца, чтоб подмены не было.
— Услышала. Теперь держи слово. — Злость к этой минуте выгорела вся, осталась работа. — Теперь дело, раз пошёл такой урок. Поймаешь руку на чужом хвате — не молчи и не переучивай втихую. Назови: не моё. В голос, как окликают через двор. Звучит глупо, действует безотказно — сама пользовалась, когда клан жил у меня в пальцах и переучивал их на свой лад. Рука — существо служивое: чей голос слышит, тому и служит.
Она перехватила его правую кисть — без предупреждения, хваткой мастера, снимающего инструмент со стены, — и выложила его пальцы на своё предплечье, на красноватую кожу накладки. Дальше пошла голая наука, короткими командами, как диктуют оружейнику. Большой ложится сверху. Перехват — накрест. Локоть не ронять. Всё до сустава его: родное, рассветное, наработанное до мозолей.
— Твоё, — подтвердила Лисса, не отпуская его пальцев. — Заучивать будешь не головой: голове сейчас не до того, сам знаешь. Заучивай моей рукой. А собьёшься — правило тебя не выручит. Выручит память о том, где лежала моя ладонь.
Обратно шли без слов, и молчание это было из тех, что сближают надёжнее разговоров. Перед самым корпусом Лисса отстала на полшага и позвала — негромко, буднично, как зовут через комнату:
— Сэт.
Разворот вышел свой: голова, за ней плечо, старый порядок. И что свой — он прочёл по её лицу быстрее, чем по себе.
— Уже лучше, — кивнула Лисса. — Дальше проверяю без объявлений.
Потом наступил день, когда Сэт поймал момент — тот самый, которого боялся так, что не заносил страх даже в перепись.