Дэн стоял прямо, и только уши выдавали, каким трудом давалась ему эта прямота.
— Отвечу по существу, раз уж вопрос прозвучал. — Чджа повернулся к курсу, и стало ясно: отвечает он не Дэну. — За поток отвечает надзор потока. Надзор — Академия. На последней сверке этот надзор сидел за столом кураторов лично, и замечание его внесено в лист. Кто хочет оспорить лист — пусть оспаривает тем же порядком, каким лист составлен: подписью и присутствием. Остальное — разговоры в столовой. — Он выдержал паузу и закончил уже поверх голов, тем голосом, каким ставил на доске финальную отметку: — И на будущее, всем. Когда вам ни с того ни с сего раздают страх — подумайте, кому это выгодно. Даром здесь ничего не дают. Садись, Съенто-Пачин. Урок по коридору ждёт.
До гонга курс работал молча, и молчание это было разное: у одних рабочее, у других считающее. Сэт видел это новым зрением без труда: там и тут в ровном течении зала стояли узелки, тугие, свежие, один под другим, и все они старательно на него не смотрели. Он досчитал узелки до восьми и бросил. Осенью такой подсчёт отнял бы у него ночь. Теперь он отметил число, как отмечают погоду, и вернулся к коридору.
На выходе из зала его нагнал Рэйдзи, не остановил, а пошёл рядом, глядя перед собой, шаг в шаг, как ходят люди, которым удобнее говорить в движении.
— Слышал вопрос. И отвечу на незаданный: мой дом к этому листу руки не прикладывал. — Голос у него был обычный, ровный, разборчивый. — Благодарить не за что. Я не по доброте: мне удобнее, когда за моим домом нет открытых вопросов. Твой я закрыл при свидетелях, на том и разошлись.
— Ты знал про лист раньше меня.
— Расписание своего дома я знаю. — Рэйдзи чуть повернул голову, и в глазах его стояло аналитическое, почти весёлое. — А расписание чужих домов знает другой человек. Думаю, он уже ищет встречи с тобой. Нас с ним не путай: он берётся за людей, я — за задачи. — У развилки он свернул, бросив через плечо: — Разговор всё ещё числится за тобой. После воды напомню.
Переспросить про воду Сэт не успел: Рэйдзи уже уходил, и спина его не предполагала вопросов.
Вечером за столом F7 Судзу открыла планшет ещё до еды.
— Замер по слуху, — сказала она. — За два дня одну и ту же фразу при мне сказали четыре раза. «Кто ответит за огонь без дома». Три раза из четырёх — теми же словами, в том же порядке, и перед «без дома» всякий раз одна заминка. Заученное.
— Пятый — мой, — Лук говорил с набитым ртом, потом всё же проглотил. — Нижний город, эстакада, грузчики. Те же слова, та же заминка. Я и удивился: с чего вдруг грузчикам разбирать Рыцарей? У них смена не отработана, а они про огонь.
— Записываю, — Оки уже писал, с нажимом. — Одни слова, разные места. Само так не расходится — значит, разносят. Помечаю: считать со второго дня после сверки.
— Раньше, — тихо сказала Юки.
Она сидела с краю, над нетронутой миской, и смотрела в стол. Говорила она в этот вечер впервые, и стол, по обыкновению, дослушал её тишину до конца слов.
— Их пускали не поодиночке. Всегда двое: один как бы невзначай говорит, другой рядом смотрит, поверили или нет. Я таких видела у сушильни ещё до сверки. Стояли, говорили, смотрели. Тогда не верили — все ждали сверку. Теперь верят.
— Готовили заранее, ждали часа, — Сэт отодвинул миску. Есть расхотелось. — Джеймс давал срок в луну. Луна прошла. Бумага готова. А это те, кого пустили вперёд неё.
— Про осень тоже вспомнят, — Токей сказал это своим лекарским тоном, каким сообщают неудобное. — Срыв был, чего уж. Мои записи о твоих руслах врачебные, их никому не отдадут. А очевидец был чужой. Его слово у меня не заберёшь.
— И оно честное, — сказал Сэт. — Джеймс предупреждал: с правдой не спорят, только сам выйдешь виноватым.
— Верно, — Судзу подняла глаза от планшета. — С этим свидетельством спорить нельзя. Но можно положить рядом второе, такое же честное: осенью сорвался — весной удержал. И то и другое правда. Значит, всё решает, какую из двух прочтут последней.
Лисса за весь разговор не сказала ни слова. Она сидела, подобрав под себя ногу, и смотрела на него через стол тем взглядом, каким на рассветной проверяла, кто оборачивается.
— Что? — спросил он.
— Ничего. — Она качнула головой. — Смотрю, как ты злишься. Осенью ты бы уже стоял у двери. А сейчас сидишь и раскладываешь по полкам. Растёшь, сирота.
— Так сейчас некуда идти, — Сэт развёл руками. — В том и хитрость: бить некого. По бумаге кулаком не ударишь.
— Ударишь, — сказала Судзу, не поднимая головы. — На бумагу отвечают бумагой. Важно, чья окажется сверху.
Джеймс нашёл его назавтра сам, на прежнем месте, у поворота на осевой бульвар, в той же серой одежде без единого сокола, и стоял так же правильно: на границе, где встречу ещё можно счесть случайной.
— Один чайник, — сказал он вместо приветствия.
В чайной у третьего шлюза со времён их прошлого разговора не переменилось ничего, кроме зеленщицы за стеной: та бранилась теперь не про угря, про весы. Джеймс сел спиной к стене, разлил сам, выровнял обе чашки по кромке стола и положил между ними лист, сложенный вчетверо.
— Копия. Читай. Времени — на чайник, но там и читать-то нечего.
Лист назывался длинно и заботливо: «Прошение о порядке надзора за носителями неучтённого огня в программах рыцарской подготовки». Сэт прочёл его дважды, и ни разу, ни в одной строке, там не стояло его имя. Там стояли «носители стихийного дара вне домовой ответственности», стояла «забота о безопасности купола», стоял «известный случай минувшей осени, засвидетельствованный очевидцем», и стояло предложение, гладкое, обтекаемое, единственное: до принятия старшим домом поручительства таких носителей к рыцарской подготовке не допускать. Ниже шли подписи, и Сэт насчитал двенадцать домов и остановился на втором сверху: сине-золотая печать, сокол с расправленными крыльями.
— Да, — сказал Джеймс раньше вопроса. — Мой дом подписал вторым. Я узнал из общего листа: мне, как ты помнишь, не докладывают. Сокол пока сильнее меня. Читай дальше, там механика.
— И механика гладкая, — Сэт положил лист. — Не подкопаешься. Всё правда: огонь есть, дома нет, случай был.
— На бумаге всё чисто, я предупреждал. — Джеймс кивнул, будто оценивая чужую работу. — Значит, и спорить надо не с бумагой — с тем, чего в ней нет. А нет трёх вещей. — Он загнул палец. — Первое. Про клановый огонь тут ни слова. А срывается он не реже — открой журнал лазарета, за домами таких случаев больше, чем за безродными. Раз о своём огне бумага молчит, она вообще не про огонь.
Он загнул второй палец.
— Второе — само слово «поручительство». Дом, который за тебя поручится, получит над тобой надзор: твоё расписание, твои допуски, голос на аттестациях. Тебя не гонят из Академии, Миккон. Тебя вносят в опись. Осенью хотели сломать — не вышло. Теперь хотят получить целым, с огнём и потоком. Сначала обесценили, теперь прибирают к рукам. И дело не в страхе: бесхозный огонь пугает их меньше, чем злит, что он не их.
— А третье?
— Третье — кто не подписал. — Джеймс развернул лист к себе и повёл пальцем по пустым местам, мимо печатей, как ведут по карте вдоль берега. — Сэндо не подписали. Дом, у которого к тебе главный вопрос по ярусам, — и молчит весь. Почему, ты, думаю, уже слышал и от кого. Наоке не подписали: у долины сейчас свой суд, и ставить имя рядом с бумагой, где сквозит имя твоей Лиссы, они не станут из одной гордости. А главное — не подписали Хонго. Помощь не ставит подписи против тех, кого завтра, быть может, придётся лечить. Этот отказ слышат даже старики. Двенадцать — за, трое старших воздержались. Бумага хочет говорить от лица всех, а трое старших уже показали, что это не так.
— Ты принёс мне это как союзник или как исследователь?
— Как человек, которому нужна работающая картина мира. — Джеймс отпил, привычно поморщился. — В ней есть графа, которую я тебе обещал. Она дописывается, не торопи. А пока запомни главное: сам не отвечай. Ни словом, ни делом, ни выражением лица. Начнёшь оправдываться — будешь выглядеть виноватым, что бы ни говорил. Отвечать будет не человек. Ответит порядок. Медленно и по форме. На страх это действует вернее всего: он держится на разгоне, а разгона ему не дадут.