— Порядок — это кто?
— Увидишь. — Джеймс глянул на него поверх пара. Любопытство на дне взгляда он прятать не стал. — Думаю, скоро. Такие бумаги долго не лежат: чем дольше лежат, тем охотнее подписавшие идут на попятную. Кто поставил подпись вторым, уже жалеет, что не остался в стороне.
Он поднялся, оставив чай, по обыкновению, недопитым, и у двери обернулся на полвдоха, не больше.
— Дэна не трогай. Ни словом, ни взглядом через двор. Он не враг, он инструмент в чужих руках. Мстить ему бессмысленно. Ищи того, кто за ним стоит. — Пауза у него вышла короткая и непривычно человеческая. — Руку я ищу. В моём доме её нет: мы подписали по приглашению, это видно по месту в списке. Найду — узнаешь первым.
Порядок ответил на третий день, и ответил так, как умел только он: без голоса.
Сэки перехватил Сэта после утренней, отвёл к торцевому окну учебного корпуса и протянул узкий лист, копию, снятую канцелярией для потока. Наверху стояло знакомое длинное название прошения, а поперёк него, наискось, шла одна строка, оттиснутая печатью Совета, без подписи, без пояснений, канцелярским шрифтом, которому было всё равно, что печатать:
«Надзор установлен. Представитель Совета присутствовал на сверке лично. Держание внесено в лист чистым. Оснований для особого порядка нет».
Ниже, мельче, стояла приписка канцелярии: прошение возвращено подателям.
— Возвращено, — повторил Сэт вслух, пробуя слово на прочность.
— Вот именно — возвращено, — Сэки смотрел в окно, где строился младший поток. — Читай точнее, курсант. Не порвали, не отклонили, не сдали в архив с отказом. Вернули — значит, ещё рассчитывают пустить в ход. Подателям сказали не «нельзя». Сказали «не так и не сейчас».
— Они спрашивали про огонь. Им ответили про сверку.
— Значит, в другой раз спросят там, где сверки не было. — Сэки свернул лист и убрал. — Про подвал. Про нижний город. Про всё, чему не нашлось ни листа, ни свидетеля от Совета. Живи наперёд: на каждое их «а где» у тебя должен быть готовый ответ. Скучно, знаю. Зато надёжно.
— Ты молчал все эти дни, — сказал Сэт. Это прозвучало вопросом.
— Молчал. — Сэки впервые отвернулся от окна, и в сухом его лице не было и тени вины. — Скажи я хоть слово — оно легло бы против тебя. Наставник выгораживает ученика — кто такому поверит. А наставник, который молчит, — от этого так просто не отмахнёшься. Потому и молчал. Меня давно научили, когда говорить, а когда молчать, и наука эта далась мне недёшево — чем, я тебе уже показывал. — Он коротко повёл кистью с открытым ундом, не глядя на неё, и пошёл прочь, договорив через плечо: — Совет напечатал тебе строку, курсант. Совет. Строку. За двадцать лет при потоке я видел такое дважды. И оба раза этим людям потом находилась работа, о которой в листах не пишут.
К вечеру того же дня выяснилось, что за поток встал и Чджа, по-своему, без единого слова о бумаге. В расписании старших групп появился новый разбор, обязательный, на две седмицы вперёд: «Носитель стихии в строю. Тактика взаимодействия». Первым занятием Ледяной поставил задачу, от которой у половины зала свело скулы: оборона узкого коридора звеном, в составе которого стоит огненосец, — и разбирал её так же скучно, подробно и неотвратимо, как разбирал всё. Страху выдали расписание, и по расписанию страх работал плохо: расписанное перестаёт пугать и начинает зачитываться.
Сэта Ледяной поставил в разбираемое звено без объяснений, четвёртым, на позицию у самого устья коридора, туда, где огонь по всякой здравой тактике держат последним доводом. Двое соседей по звену первые прогоны работали с ним по инструкции, писанной для опасного оборудования: всё точно, всё в срок — и на полшага дальше, чем требовала связка. Долго эта наука не прожила. Узкий коридор Чджа лишнего полшага не вмещал: задача стояла тесная, мерилась тактами, и осторожность в ней снашивалась быстрее, чем нарастала заново. К третьему прогону сосед слева, плечистый силовик из среднего дома, на перестроении просто перехватил Сэта и передал дальше, из руки в руку, тем будничным хватом, каким в тесноте передают своих, а спохватился уже после, по короткой заминке, которая прошла через звено и растаяла. Ледяной видел это со своего места и в общий разбор не вынес: выносить было нечего, коридор объяснил сам.
Вечером новости добрались до стола F7 и получили там собственный разбор. Лук предложил вывести строку Совета на дверях общей комнаты, во всю створку, чтобы читалась с дальнего конца коридора, и предложение утонуло в смехе раньше, чем он дошёл до размера букв. Оки перенёс строку в тетрадь знак в знак и приписал от себя: «Печать без подписи — самая крупная казённая бумага, какая есть. К нам применена впервые». Судзу закрыла планшет движением, каким закрывают разговор:
— Сверху сейчас лежит наша бумага. Отметку считаю временной.
— Верно считаешь. — Токей собирал со стола кружки и говорил между делом, отчего слова выходили только весомее. — Сбить жар — не то же, что выздороветь. Дыхания по вечерам не отменяю, дежурство тоже. Отогнанную болезнь так просто не бросают: вернётся — лечить будет труднее.
Лисса ничего не выносила и не предлагала. Уже в коридоре, на выходе, она поймала Сэта за рукав и постояла так, глядя снизу вверх.
— Двенадцать домов, — сказала она. — Двенадцать, Сэт. Осенью ты был занозой одного. Ты растёшь быстрее, чем они успевают завидовать: новой зависти на тебя придумать не поспели — сняли с полки старую, общую. Огня боятся двести лет, он не портится: бери да раздавай. — Она сжала его запястье своим хватом, большой сверху. — Помнишь? Держись тяжёлого. Их бумагу поднимали двенадцать домов — и еле подняли. Твою строку напечатал один. Вот по этому весу и стой.
Вызов пришёл на исходе того же вечера, и пришёл не по-казённому.
В дверь общей комнаты постучали: вошёл дежурный младшего корпуса, запыхавшийся, с глазами человека, которому поручили небывалое. Бумаги при нём не было, а была узкая полоска серого пластиката без печати, без обращения и без единого лишнего слова, и слова эти дежурный, судя по шевелящимся губам, заучил на бегу наизусть — на случай, если полоску потеряет:
«До первого колокола. Нижний грузовой шлюз. Одежда по воде. О.»
Стол прочёл полоску по кругу, и каждый прочёл своё. Оки потянулся было записывать и остановил сам себя: некоторые наблюдения в тетрадь не просились. Лук выговорил «за купол» с завистью, которой даже не пробовал скрывать. Токей прочёл своё вслух:
— «Одежда по воде». Значит, бери вторую пару тёплого. Вода тут одна, и она ледяная. — И тут же полез в свою жестянку за чем-то дорожным.
Судзу спросила только:
— Кто знает, что ты идёшь?
— Теперь — вы.
— Достаточно. — Она кивнула и внесла в планшет время.
Юки взяла полоску последней, подержала на ладони, не читая: читать там было нечего, она слушала вес.
— Кромка, — сказала она. — Кто это писал, бывает там часто. — Она подняла на Сэта глаза и добавила то, ради чего брала полоску: — Там тяжело дышать. Первый вдох напугает. Второй уже нет.
Лисса подошла, когда стол уже разошёлся по вечерним делам, забрала у него полоску, перечитала — дольше, чем требовали девять слов, — и вернула.
— Плащ возьми, у воды ветер. — Она помолчала и добавила вторую половину, ради которой подходила: — И вернись к ужину. Не к Академии, не к столу. Ко мне.
Сэки, найденный через дежурную связь, ответил двумя фразами, и по голосу было слышно, что он не удивлён:
— Академия вызывает предписанием. Полоской без печати вызывает не Академия. Иди.
Ночью, у себя, Сэт сложил малый мешок, тёплое во вторую скатку, фляга, оба рыцаря в нагрудный карман, и открыл перепись. Строка легла короткая: «Завтра — вода». Он посидел над ней, послушал грудь: внизу стояла тишина, но тишина внимательная, из тех, какими слушают вместе. Чужое знало про воду что-то своё, но этим не делилось: по уговору спрашивать полагалось ему, вслух и первым.