— Второе вы внесли в протокол, — сказал Сэт.
— Второе внёс. Первое оставил себе.
— Зачем?
— Затем, что оно не объяснилось. — Чджа смотрел на него ровно, без выражения. — Объяснённое я отдаю в лист. Необъяснённое ношу с собой, пока не объяснится. Иногда это занимает годы. Времени у меня достаточно.
Он ушёл первым, и шаги его в коридоре стихли раньше прочих. Сэт вышел последним, и светильники в опустевшем зале горели ему вслед по-рабочему, ровно и ярко, а гасить их было некому: гасили здесь после занятий, занятий же в этом зале больше не значилось.
Срок разговора он назначил сам, потому что назначать было велено ему.
Три слова он передал через Эйро накануне вечером: «Завтра. Рассвет. Нижние площадки». Эйро повторил их обратно и сообщил, что передача принята, а Сэт потом до самой ночи прикидывал, придёт ли Сэндо в такую рань на чужой конец города, хотя сомнения его были напрасны. Рэйдзи стоял у края площадки за десять тактов до срока, в рабочем без единого цвета дома, и разминал правое запястье — медленно, по кругу, тем движением, которое сделалось у него привычкой после рекорда.
Он присел, зачерпнул горсть серого местного песка и пропустил её сквозь пальцы.
— Вязче, — сказал он вместо приветствия. — Разгон на нём длиннее на четверть шага. Где ты начинал?
— Здесь и начинал.
— Учту. — Рэйдзи отряхнул ладонь и поднялся. — Начнём. — Он вынул планшет, посмотрел на него и убрал обратно. — Без планшета. Я помню.
Над кромкой стояла та ровная предрассветная серость, в которой у вещей ещё нет цвета. За прозрачной стеной купола тянуло понизу сыростью и тёплым илом, а по ту сторону, невидимая, шла своим ходом обмелевшая Эвала. Дряхлая система против увечий над площадкой очнулась на движение, поморгала слепым глазком и задремала обратно.
— За тобой числился разговор, — сказал Сэт.
— Так и есть. — С очевидным Рэйдзи не спорил никогда. — Вопрос я задал ещё на сходе с песка, но повторю целиком, чтобы мы понимали его одинаково. Осенью я вёл по тебе расчёт. Я веду его по каждому, кто идёт рядом, и это не про тебя лично.
— Знаю.
— Осенью ты выходил у меня из потока последним из двадцати двух, и то при условии, что доживёшь до весны без второго срыва. Зимой ты потерял двадцать девять дней: лазарет, восстановление, вечера у лекаря. Двадцать девять дней на ускоренном потоке означают не отставание, а отчисление. — Он выдержал ровно столько, сколько нужно фразе, чтобы встать. — Ты вышел вторым по сумме. Расхождение в двадцать позиций я объяснить не могу. Объясни ты.
Сэт ответил не сразу, потому что за неделю успел придумать три ответа, и все три вышли красивые, а красивое у него, как выяснилось за эту зиму, обыкновенно оказывалось чужим. Он сказал скучно и коряво, зато своё:
— Первое. Я строил основание дважды и во второй раз знал, что строю.
— Учтено, и учтено со знаком минус: строить дважды — потеря. Дальше.
— Второе. Я вижу устройство. Не движение, а устройство, где метод держится по-настоящему и где он держится на честном слове. Мне не нужно двести повторов, чтобы разобрать чужую связку. Хватает одного, если смотреть правильно.
— Тоже учтено. Твоё зрение стоит у меня отдельной переменной с той зимы, когда ты разложил мой каскад по паузам. — Рэйдзи повёл плечом. — Обе причины я знал до того, как пришёл сюда. Вместе они дают позиций семь, с натяжкой восемь. Дальше.
— Третье. За меня многое решали.
Рэйдзи посмотрел на него внимательно, впервые за это утро.
— Разверни.
— Токей назначал вечера и не спрашивал согласия. Судзу вела замеры дважды в день, а пропуски портили ей ряд, и портить ряд она не давала. Лисса ставила мне стойку на рассветах и правила её каждое утро, пока стойка не встала как надо. Юки говорила, когда мне не надо смотреть. Лук окликал по имени сто раз на дню. Я всю зиму почти ни разу не решал, чем занять вечер. Я приходил и делал.
— Это не метод.
— Это самый быстрый метод, какой я знаю. Пока один думает, чем ему заняться вечером, другой уже второй час занят, не теряя времени на принятие решений.
Рэйдзи молчал дольше обычного, и в этом молчании было слышно, как под цоколем, за прозрачной стеной, идёт своим ходом вода.
— У меня тоже решают за меня, — сказал он наконец. — Дом решает. Мне расписали, каким я буду к тридцати, и расписали до доворота кисти. Роспись эту я выполняю с шести лет и выполняю хорошо: сегодня я прошёл поток первым. Твои шестеро решали за тебя одну зиму. Мой дом решил за меня много больше.
Он повернулся к реке, которой отсюда было не видно, и продолжил тем же ровным голосом:
— Дальше я скажу то, ради чего пришёл. Роспись дома кончается на четвёртом дане.
— Кончается как?
— Буквально. Дальше в ней пустая бумага. Не тайна и не запрет — последний рыцарь моего дома умер за сто лет до моего рождения, записи после него никто не проверял, да и проверить их некому. Четвёртый дан я возьму года через полтора. Всё, что окажется после, мне придётся делать без записей. — Он произнёс это ровно, и только пальцы правой руки один раз сжались и разжались. — Ты идёшь без листа с самого начала. Я хочу знать, как это делается.
Сэт слушал и смотрел на его течение тем, другим зрением: плотное, прибранное, самое ухоженное течение из всех, какие он видел в Академии, — и у дальнего края, там, где ухоженность кончалась, оно стояло, будто упёршись в стенку жёлоба.
— Ты уже начал, — сказал Сэт.
— Объясни.
— На проводке ты переписал третий участок. Твоё звено пошло не тем порядком, каким шли остальные дома, я видел на разборе. Кто это решил?
— Я.
— Дом знает?
— Дом узнает из отчёта.
— Вот это и есть твой первый лист без росписи, — сказал Сэт. — Одна строка.
— Одна строка не выборка.
— Так набирай. Я год набирал по строке в день и половину потом вычеркнул.
Рэйдзи повернул голову быстрее, чем поворачивал её обыкновенно.
— Ты ведёшь записи?
— Веду. Каждый вечер.
— Кому-нибудь показывал?
— Нет.
— И не показывай. — Он сказал это без нажима, как говорят очевидное. — У нас в доме такие записи изымают и подшивают к делу. Не со зла, а для порядка. — Он помолчал и добавил уже другим голосом, деловым: — Теперь моё. Малый доспех у тебя с турнира так и лежит нетронутым?
— Лежит. В рулоне.
— Плохо, что лежит. Чешую собирали мастерские моего дома, и собирали её под живого человека. Сегменты садятся по хозяину за первый год, после первого года их подтягивают, иначе они сядут криво и начнут ломаться на сгибах. Знать этого ты не мог, тем, кому такие вещи достаются, объясняют дома.
— Мне объяснять было некому.
— Теперь есть кому. — Рэйдзи произнёс это ровно, будто речь шла о расписании занятий. — Придёшь в мастерские в начале лета и спросишь меня. Я проведу и постою рядом, пока будут мерить. Без меня тебе там подтянут вежливо и плохо.
Небо над куполом посветлело до молочного, и на серый песок легли первые тени — длинные, косые, ещё без резкости.
— Ещё одно, и я пойду, — сказал Рэйдзи. — Вопрос не мой, но задать его должен кто-то, кто не побежит потом писать прошение. В той бумаге писали про огонь.
— Писали.
— Он есть?
— Есть.
— Наружу выйдет?
— Я его не пускаю.
— Это ответ про тебя, а не про огонь. — Рэйдзи подумал. — Ладно. Записывать не буду.
Он пошёл к выходу с площадки, остановился на середине и обернулся.
— Последнее. В листе сверки, между старшими связками, у тебя стоял полутакт, которого нет ни в одной школе. Я искал. Что это?
— Это первый год, — сказал Сэт. — Я тогда не умел иначе, а надо было как-то выходить из-под чужой руки. Лисса потом сделала из него связку.
— Покажи.
Сэт показал. Рэйдзи повторил с первого раза почти верно, со второго верно, а на третий раз, когда движение легло куда следует, сказал в сторону невидимой реки:
— Кривое. — Он повторил ещё раз. — Работает.
Ушёл он не прощаясь, и на его рабочих штанах ниже колена остались два серых пятна от здешнего песка, отряхивать их он не стал.