— Быть той, за кого он поручился.
С того дня она бегала дальше и злее, каждое утро, вдоль внутреннего обвода купола, по часу и дольше. Сэт выходил смотреть, потому что смотреть ему велел старик на белом песке: «Гляди за ней, огненосец, когда бежит». Теперь Сэт понимал это наставление каждой клеточкой. На длинной прямой у складов Лисса раз за разом чуть запаздывала гасить разгон, на долю, на полдоли, и в этом запаздывании было что-то от гонца, которому некуда доставить весть. Говорить он ей ничего не стал. Его дело было молчаливое: каждое утро без пропусков стоять в конце прямой, там, где разгон полагается гасить. Гасила она его ровно там, где стоял он.
Мастерские дома Сэндо стояли в верхнем городе, за административным шпилем, в длинном корпусе без единого герба на фасаде и с грузовым шлюзом в торце. Дом, державший касту Разума, вешал гербы там, где жил, а не там, где работал.
Сэт пришёл в начале лета, как условились, с рулоном под мышкой. Вахтёр посмотрел на форму без нашивок и открыл было рот, но из глубины коридора вышел Рэйдзи, и остановил его одним жестом.
— Со мной, — сказал Рэйдзи вахтёру и, не задерживаясь, Сэту: — Идём. Мерят до полудня, после полудня у них литьё.
В цехе пахло разогретой пласталью и озоном, свет стоял ровный и без теней, а поверх ровного шёпота вытяжки изредка тонко звенело. Сэт считал это место тем, другим зрением, и читалось оно странно, течения работников были вышколены все под одну гребёнку. Выглядели они в течении фьёра как механизмы единого сложного устройства, а не как живые люди.
Работал с чешуёй немолодой мастер, у которого руки были в мелких старых ожогах. Он раскатал чешую по столу, прошёл вдоль неё ладонью, не касаясь, и первое, что сказал, было не про работу:
— Год носили?
— Надевал дважды. Оба раза недолго.
— Оно и видно. — Мастер поворошил сегменты у плеча. — Легла на вас криво, потому что вы её не носили. Такие вещи садятся под тело при движении, когда тренируешься. А когда лежат — теряют форму, не подо что им форму принимать, вот и коробятся.
Ладонь его пошла дальше, остановилась над грудиной и там задержалась. Молчал мастер долго, дольше, чем полагается молчать над простой работой.
— А вот это кто делал?
— Что?
— Двойной слой. — Мастер отогнул край и показал. — Здесь у неё сегменты сошлись внахлёст, в два ряда. Мы так не набираем: тяжело и без нужды.
— Она может сама?
— Она перестраивается по хозяину, на то и композит с памятью. — Мастер выпрямился. — По хозяину, юноша. Не по своей воле. Стало быть, у вас тут есть что-то, что она сочла нужным прикрыть двойной защитой.
Сэт не ответил. Отвечать было нечего, а врать при Рэйдзи не имело никакого смысла. Рэйдзи стоял в двух шагах и слушал внимательнее, чем нужно при чужой примерке.
— Подтяну по всему полю, — сказал мастер, теряя к разговору интерес. — Двойное трогать не стану: где вещь легла сама, там она легла правильно. Заберёте через три дня. И носите её, а не храните. Это вам не украшение.
До самого шлюза Рэйдзи шёл молча и заговорил уже у выхода.
— Спрашивать не буду.
— Спасибо.
— Не за что, я не из вежливости. — Он остановился. — Ответ мне не пригодится, а вопрос испортит другое дело. Обмен.
— Чем?
— Не техникой дома: техника не моя, хоть я ею и пользуюсь. Своим. Я покажу тебе, как я рассчитываю стратегию. Как раскладывают чужой метод на доли, как ведут лист на человека, как заранее видят, где он начнёт терять. К этому я пришёл сам, и дом на это прав не имеет.
— А взамен?
— Взамен ты покажешь, как набирают строки без листа. Те три, которые у тебя вышли неправильными, тоже неси. Неправильные полезнее.
— Когда?
— Не сейчас. Осенью нас разведут по ярусам, видеться будем реже, и это к лучшему: обмен второпях выходит неровным. — Рэйдзи протянул руку, что делал в жизни, судя по всему, нечасто. — Первый ход за тобой. Ты позвал на нижние площадки, теперь позвал я, и мы в расчёте.
Пожатие вышло сухое и короткое, ровно на один такт, и рука была правая, та самая, о которой Токей сказал «год запястья», и подавал её Рэйдзи осторожно.
Дальше пошло лето, и в этом лете завелись мелочи, ни одна из которых поодиночке не тянула даже на запись.
Огонь напомнил о себе на второй седмице, вечером, на рядовой учебной заливке из тех, что Сэт вёл не глядя, сотнями за спиной. Зал стоял пустой, и заливка шла своим ходом, как ходила сотни раз до того вечера. Просто в какой-то доле огонь пошёл вверх, к высокому своду, всей массой разом, и запирать его пришлось в четыре приёма там, где всегда хватало одного.
Он запер. Постоял, слушая себя, и прислушался к залу, а над сводом лежала техническая палуба, на палубе стояла ночь, и ходить там было некому. Но всё равно сердце стучало так, будто сейчас могло произойти что-то непоправимое.
Судзу он доложил тем же вечером, потому что за столом было заведено делиться странным, пока оно свежо.
— Четыре приёма против одного, — повторила она, занося. — Направление?
— Вверх.
— К людям?
— Наверху не было людей. Наверху вообще ничего не было.
— Запишем точнее: наверху не было ничего, что ты видел. — Судзу подняла глаза. — Это разные вещи, и я занесу вторую.
— Осенью, на турнире, случалось то же, — сказал Сэт. — Я тогда не говорил. Решил, что это от полного купола, ведь там было к кому тянуться.
— А теперь тянуться не к кому, и оно всё равно тянется. — Судзу открыла новую графу и назвала её вслух, для порядка: — «Огонь. Самовольные всплески. Направление вверх». — Планшет она закрыла медленнее обычного. — Спасибо, что рассказал про осень. Поздние данные лучше их отсутствия. Но они поздние.
— Знаю.
— Знаешь. Тогда слушай второе. У нас за столом два столбца растут без объяснения: твой огонь и расход Токея. Парные кривые почти всегда чем-то связаны. Чем — я пока не вижу.
В список он в тот вечер вписал слово «отдача» и на нём помедлил. «Отдача. Устал за год. Списываю на усталость». Перепись приняла запись, а сам он до конца ей так и не поверил.
Юки про свои утренние дежурства могла сказать лишь одно слово, «ровно», и столу этого хватало, а в середине лета слово изменилось.
— Тихо, — сказала она за ужином и, не дожидаясь вопроса, пояснила уткнувшись в стол: — У кромки этим летом тихо. Слишком. Так бывает в доме, где перестали ходить.
— А может, просто лето? — предположил Лук с надеждой.
— Может, и лето, — согласилась Юки таким тоном, что надежда Лука скончалась на месте.
Про переписчика доложил Лук, вернувшись с эстакады раньше обычного и заговорив без всякого предисловия.
— По нижнему городу ходил человек. Немолодой, аккуратный, одет под приказчика. Спрашивал про осень: про ночь у воды, кто что видел, кто что слышал.
— Про кого спрашивал? — Судзу уже открывала планшет.
— В том и дело, что ни про кого. Ни одного имени не назвал. Спрашивал про происшествие: была ли ночь, была ли вода, был ли шум. Как переписчик, которому велели заполнить графы.
— Ему что-нибудь сказали?
— Послали. У нас про своих не рассказывают. — Лук сел. — Он не расстроился. Просто записал, что послали.
— Вот это и есть выучка. — Судзу заносила быстро. — Такие сами не ходят, таких посылают. И такие приходят второй раз, им пустые графы сдавать нельзя.
Второй знак пришёл через чайную у третьего шлюза. Хозяйка молча подвинула к Сэту вместе с чаем пластинку, подписанную идеальным почерком. «Слово „огонь“ отработано и зафиксировано. Ищут следующее, ищут уже долго, значит, торопиться некуда ни им, ни нам. Ешь, спи, води звено. Остальное оставь на меня». Сэт прочёл, очистил пластинку чайным паром, как в этой чайной привыкли делать постояльцы. А вечером внёс в свой список одну строку: «Тучи сгущаются. Дождя нет».
Самое же тихое из этого лета сбоем не ощущалось и потому попало в список позже всего.
Раз в седмицу, по уговору, Сэт спрашивал, у того в груди, вслух что-нибудь одно, на свой выбор. Чаще про боль: как держали пороги люди, у которых не было ни лекаря, ни арены, ни лазарета. Ответ приходил умением, а не словом. Наутро рука знала подводку, которой вчера не знала, и Судзу заносила её в столбец со своей обычной точностью, пометкой «получено по уговору». Опаснее оказалось то, чего он не спрашивал: чужая мелкая бережливость встроилась в его собственные движения так глубоко, что перепись перестала её ловить. Он по-стариковски осушал кружку последним глотком, он проверял на двери место для щеколды, которой в каморке отродясь не было, и обе эти мелочи были обжитыми и ничьими. Именно «ничьи» и следовало вписать в столбец, и именно этого он не вносил, потому что мелочей не вносят. Перемирие обернулось соседством, тепло больше не подкрадывалось и не пряталось, оно жило рядом и было слышно, будто сосед, с которым наконец договорились о тишине. Утром на разминке, когда Сэт брал шест, тепло узнавало хват, руку оно не вело, оно именно узнавало. Эти ощущения невозможно отловить просто так. Они ничего не предлагают и не несут никаких идей. Против того, что ломится в дверь, Сэт стоять выучился за этот год, а против своего собственного приёмов нет ни у кого.