В середине лета, в тот самый день, когда два года назад капсула вошла в посадочный рукав Восточных ворот, Сэт впервые перечитал перепись с начала.
Перечитываний обычно он не делал, поэтому чтение вышло долгим: год лежал в строках плотно и честно, без пропусков, и на странице поздней весны Сэт остановился. «Задаток внесён. Кем из нас — покажет срок» — строка стояла где положено и за минувшую луну не постарела ни на слово. Двумя страницами ниже стояла летняя строка, поставленная в ту ночь, когда он впервые посмотрел на седьмой шов изнутри: «Снаружи не должен никому. Внутри открыт счёт, которого я не открывал».
Он перечитал обе, послушал грудь. Там было тихо и по-соседски ровно, затем дописал третью строку, которую лето выносило само:
«Отсрочка — не прощение. Отсрочка — это когда разрешают пожить рядом».
Тепло в груди на эту строку не отозвалось ничем, и возразить ему, судя по всему, было нечего.
Ночь, которой это лето кончилось для Сэта, пришла обыкновенной, и ни один листок о ней не предупредил.
Он лежал без сна, просто без сна, по-летнему, и смотрел в дальний угол под потолком, в тот самый, куда с весны сама собой уходила усталость, и смотрел долго, дольше, чем смотрят в пустые углы. Угол был как угол: стык двух стен, тень, ничего особенного.
Потом это «ничего» начало меняться.
Не сразу и не резко: линия, где стена сходилась со стеной, задышала на волос, поплыла, перестала настаивать на себе. Зыбь. Всякая зыбь, какую он видел за этот год, жила у кромки купола, по верхам и швам, там, куда давно никто не смотрит, а эта стояла в трёх шагах от койки, в том самом углу, на который он смотрел в упор и подолгу всю весну и всё лето.
Сэт очень медленно перевёл взгляд на потолок, досчитал до пятидесяти, дыша по-токеевски, в девять счетов, и вернул взгляд обратно.
Угол стоял обычный: стык, тень, ничего такого.
У кромки мир истончается там, куда давно никто не смотрит. Это Сэт знал от Юки, слышал у воды и проверил сам с десяток раз. Угол под потолком переворачивал знание с ног на голову: истончаться он начал там, куда смотрели долго, в упор, каждый вечер этой весны и всего этого лета.
До утра Сэт больше не уснул и в угол больше не смотрел.
Утром он занёс это в столбец сам, первым делом. Судзу выслушала, вписала и задала три вопроса по существу: расстояние, сколько длилось, повторялось ли. На четвёртом вопросе она впервые за всё их знакомство запнулась.
— Кромка далеко, и кромка общая, — сказала она наконец. — А это твоя комната. Твой угол.
— Знаю.
— Внесла. — Планшет она закрыла медленнее обычного. — Наблюдение ведём. И смотри в этот угол пореже, ладно? Это не вывод. Это я прошу.
Глава 26
'Первый взнос всегда лёгкий, и вносят его сами, с охотой.
Тяжело становится там, где ты уже привык платить'.
Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.
Предписание пришло на исходе лета и оказалось первым за весь год казённым распоряжением, которое Сэт читал с удовольствием.
Принёс его дежурный под вечер: тяжёлая тёмная карта в ладонь величиной, холодная с дороги, с гербовым знаком Академии, тлеющим в углу ровной зелёной искрой. Строки поднялись над поверхностью, стоило взять карту в руки, и стояли тем полным казённым языком, каким излагают вещи, рассчитанные на долгое хранение. Курсанту Миккону, сан-дану, надлежало с первого дня осени приступить к рыцарской подготовке в составе заявленного звена. Дальше шёл перечень: допуски, ярусы, номера залов, имена кураторов. Последняя строка стояла отдельно, с отступом, и такой строки Сэт в казённых распоряжениях ещё не встречал: «Состав звена утверждён без изменений».
Стол прочёл предписание по кругу дважды. Карту передавали с осторожностью, с какой берут младенца, и Лук, получивший её последним, изучил со всех сторон, включая обратную, где ничего не было и быть не могло.
— Прочти последнюю ещё раз, — потребовал он. — Вслух.
— «Состав звена утверждён без изменений», — прочла Судзу.
— То есть нас всех. Целиком.
— Шестерых. Поимённо.
— Меня тоже? — Лук ткнул себя в грудь. — Меня в списках последние два года держали, только чтобы кому-то таскать ящики.
— Тебя первым, ты по алфавиту, — сказала Судзу.
Оки уже писал.
— Перенесу к себе целиком, слово в слово, — сообщил он. — А строку про состав вынесу закладкой. Подпишу «хранить».
— Ты всё подписываешь «хранить».
— Не всё. — Оки обиделся. — Я в прошлую луну три страницы вымарал.
— Какие?
— Расписание дежурств за позапрошлый месяц. Оно устарело.
— Оно и в прошлом году устарело, а ты его два раза переписывал.
— Переписывал, — с достоинством согласился Оки. — Потому и вымарал со знанием дела.
Токей забрал у Лука карту, прочёл сам, положил на стол и накрыл ладонью, отчего строки погасли.
— Кураторов там четверо, — сказал он. — Из четверых один лекарь.
— Это хорошо или плохо? — спросила Судзу.
— Это значит, что нас начнут ломать всерьёз и чинить тоже всерьёз. — Токей убрал руку. — Ставлю, что первая осенняя седмица кончится у меня в лазарете полным составом.
— Не ставь, — сказала Юки.
— Почему?
— Потому что ты точно победишь.
Смеялись до колокола, и смех длился и длился, плавно перетекая в дружескую беседу. Токей выставил на стол банку с чем-то тёмным, ярко пахучим, но вкусным, хоть и не признался, откуда она у него. Юки к концу вечера произнесла три слова, чем удивила даже Лука. Сэт разносил кружки и ловил себя на том, что запоминает этот вечер весь, до мелочей. Будто запасался хорошим наперёд, зная, что хорошее выдаётся не каждый год в таких количествах.
Сэки нашёл его назавтра сам, у входа в сушильню, по дороге с рассветной тренировки.
— Читал?
— Читал. Последнюю строку — четыре раза.
— Правильную ты выбрал команду. — Сэки смотрел мимо него, во двор, где младший поток разбирал утренние связки. — За неё в кураторской просидели двое суток. Порядок велел разбавить звено клановыми, для обмена опытом.
— И чем кончилось?
— Тем, что кто-то выложил на стол сводку по проводке. Сухая запись распорядителя: звено без единого дома, исход чистый, груз без трещин. — Наставник качнул головой. — Спорить с записью они не умеют, записи — кровь порядка. Запомни это, курсант, он тебе ещё пригодится: слова забываются, записи остаются что бы ни случилось.
— А кто её выложил?
— Распорядитель проводки. Не из любви к тебе, просто у него годовой отчёт, и звено с чистым исходом там на значимом месте. Не каждый год такое увидишь. — Сэки повёл плечом. — Половина того, что тебе в жизни поможет, будет сделана людьми, которым до тебя нет дела.
— Значит вы за меня тоже замолвили словечко?
— Моё слово там значит не так уж много. — Сэки уже отходил и договорил, не оборачиваясь: — Новых кураторов не бойся, но и не очаровывайся. Рыцарская подготовка проходит совсем иначе, я предупредил. Первую осень смотри и записывай. Это ты умеешь.