Вечером того же дня Сэт закрыл годовую перепись.
Он не собирался её закрывать: просто разблокировал пластину, чтобы внести расписание осени, увидел, сколько на ней осталось места, и понял, что этому вечеру положено быть последним. Год уместился в одну пластину, от первой записи «Поток. Прибыл. Держусь» до вчерашней. Он посидел над остатком, перебрал всё, что хотел вписать в итоги. Ступень, звено, седьмой шов, угол под потолком, уговор, и не стал вносить ничего из этого: всё оно уже было здесь, каждое на своём месте, а повторять записанное значило бы марать оформление.
Вместо итога легла одна строка: «Год принят. Осень. Стартуем новый курс».
Пластина приняла её и погасла, и Сэт задвинул кромку, чем перепись и закрывалась. Дописать в закрытую нельзя, можно только читать. Новую он положил рядом, пустую, и переставил в её паз из старой единственную закладку, узкую полоску серого пластиката без печати, с девятью словами и буквой «О». Некоторые вещи полагалось носить из года в год.
На каскад они сходили в предпоследний день лета, всем звеном.
Старшая арена стояла пустая и гулкая, по-летнему, и белый песок её прибрали к осени, нетоптаный, свежий, ровный до самых бортов. У входа на каскад висела тёмная доска записей, и на ней, среди строк, выбитых казённым шрифтом, стояло чистое время Сэндо — напротив имени и даты, напротив слова «подтверждено».
Сэт долго смотрел на эту строку. Зимой это время шокировало весь купол, ошеломляя новым рекордом, а теперь висело просто записью, взятой по праву.
— Ну хоть шагами пройди, — предложил Лук с надеждой. — Для истории.
— Не сегодня.
— Почему?
— Потому что я пока не знаю, хочу ли здесь что-то оставить. — Сэт тронул доску ладонью у пустого места и убрал руку. — Приду, когда буду знать.
— Внесено, — сказала Судзу.
— Ты серьёзно или ты шутишь? — не понял Лук.
Планшет был открыт.
— А сколько там? — Оки задрал голову к верхней строке. — Ну, до времени Сэндо. Сколько надо сделать?
— Много, — сказал Токей.
— А точнее?
— Точнее скажу зимой, когда посмотрю на его запястье после осени.
— Токей, ты умеешь испортить любой момент.
— Умею. Меня этому обучали. Долго и тщательно.
Лисса задержалась у доски дольше всех. Она читала строки сверху вниз, медленно, и Сэт понял, что читает она их так, как читают родословную. Записи висели здесь по сто лет, а среди верхних стояли имена её дома, долинные, времён высокой Эвалы.
— Хорошее место, — сказала она наконец и отвернулась. — Честное. Сюда нельзя вписаться кровью, только новым рекордом времени. Единственная доска в куполе, где моё отречение ничего не значит.
— Ты клановое имя видишь? — спросил Оки, который на всякий случай уже переписывал верхние строки.
— Вижу. Три раза они брали рекорды. — Она пожала плечом. — Пусть висят. Я себе тоже сделаю отдельно.
Она глянула на пустое место рядом со строкой Сэндо и добавила буднично, как вносят в расписание:
— Зимой вернёмся. Обещаю обоим, доске и тебе.
Рэйдзи уезжал в числе последних: дом забирал своих на осенний сбор.
Перед отъездом он передал через Эйро три строки без обращения: «Осенью нас разведут по ярусам, видеться будем реже. Обмен в силе. Первый ход жду от тебя». Сэт ответил двумя: «Принято. Приду как буду готов». Больше между ними за лето не прозвучало ничего, и обоих это, судя по всему, устраивало, у хорошей задачи, оставленной открытой, есть собственное расписание.
Джеймс объявился в последнюю седмицу, по-своему. Хозяйка чайной у третьего шлюза встретила Сэта на рынке и молча кивнула на знакомую дверь.
Дальний стол, две чашки по кромке, отвар разлит до его прихода. Джеймс сидел ожидая передать новость, которая не влезла в сообщение.
— Начну с дела, чайник у нас короткий. Завтра дом увозит меня на осенний смотр верфей, вернусь к середине осени. — Он поправил и без того идеально стоявшую чашку. — Четвёртая причина сформулировалась. Рассказываю тебе первым, как обещал.
— Слушаю.
— Вышло короче, чем я рассчитывал, и меня это в ней настораживает, коротких формул у меня прежде не было. — Джеймс поднял глаза, и торговой прокладки в них не было. — Мир, в котором ты растёшь, интереснее того, в котором растят меня. Всё, конец формулы.
— Это причина?
— Это единственная причина, которая не про пользу. Три первые были про пользу, я их тебе называл. — Он покрутил чашку, затем очнулся и оставил её в покое. — Дом учил меня выбирать то, что даёт выгоду. Оказалось, я хочу выбирать интересные мне дела, без оглядки на пользу, и выяснилось это, заметь, на тебе. Отдельная запись в твою графу.
— У тебя на меня есть графа?
— На тебя у меня уже заведено три списка. — Джеймс поднялся, оставив чай недопитым, по обыкновению. — Звено твоё утвердили без изменений, я читал распоряжение. Правильное распоряжение. Осенью сверим, у кого что выросло за осмотр.
У двери он задержался на полвдоха, что по его мерке было долго.
— И последнее, если тебе не доложили. Переписчик из нижнего города сдал пустые графы. Заказчик недоволен.
— Это плохо?
— Не просто плохо. Это повод для паники. — Джеймс усмехнулся уголком рта. — Недовольный заказчик щедрее довольного. Жди зимой второго переписчика, посерьёзнее.
Вышел он в рыночный гул, по обыкновению скрывая свою принадлежность клану.
Знак был за три вечера до осени, но Сэт его не заметив пропустил.
Вечер стоял обычный, разъездной. Последние гостевые борта уходили с эстакады, купол готовился к учебному году, и Сэт поднялся на верхнюю смотровую без дела, просто послушать, как большой дом собирается жить дальше. Отсюда Академия лежала вся: ярусы, дворы, тёмная лента Эвалы за прозрачной стеной, дежурная синева, проступавшая в кольцах по мере того, как гас день. Зеркало всходило над западным сегментом, ровное и надёжное, и по куполу от него шёл длинный спокойный свет. Внизу дышала Академия, тише обычного, ещё не разогнавшись после каникул. Наверху, за переплётами, стояла обыкновенная марсианская ночь со звёздами, которых он за год выучился не замечать, потому что звёзды были всегда, а времени смотреть не было никогда.
Зрение в тот вечер работало чисто, отдохнувшее за лето, оно брало зыбь у дальних швов без всякого усилия, фоном, вторым слухом. Сэт стоял, смотрел вверх сквозь переплёт и думал о расписании первой осенней седмицы.
На середине этой скучной мысли ночь над куполом посмотрела на него.
Смотрели не звёзды, на звёзды он глядел сам, и они остались тем, чем были, далёким дежурным светом. Не Зеркало. Зеркало шло своим ходом, расписанное на век вперёд. Посмотрела сама ночь, вся её толща от границы света Зеркала до беззвучной глубины далёкого космоса, и посмотрела не глазами, а объёмом, как смотрит на пловца открытая вода.
Длилось это меньше доли, короче, чем нужно, чтобы испугаться. Вниманию хватило одного вдоха. Оно прошло сквозь высоту своим курсом и по своим делам, большое и размеренное, задело краем и миновало. Высота опустела. Ночь снова сделалась бескрайней, пустой глубиной космоса.
Зрение он проверял трижды, по всей форме, и все три раза получил одно и то же. Швы купола стояли без зыби, истончений не было нигде, кромка молчала.
Он постоял, поискал в себе след касания, на ощупь, ища в темноте место пробоя. Пробоя не было.
«Год смотрел не останавливаясь, без перерывов, вот и мерещится, — подвёл он итог уже у лестницы. — Юки твердит: глазам нужен выходной. Будем считать, что перерыв назначен».
Списывать он за этот год научился ловко, и десяток странностей помельче ушли тем же путём, без следа и без последствий. К середине спуска место ночного касания заняло расписание. Внизу были стол, завтрашняя игра и осень. С поворота Сэт оглянулся: площадка как площадка, переплёт как переплёт, звёзды обычные, как на пересчёт мигают своим долетающим светом. Остаток лестницы он сбежал через две ступени.