Борис Дорс молча и с готовностью кивнул ей. С некоторым трудом он вскочил в седло, протянул герцогине руки, едва не упал, когда помогал ей подняться к себе. Посадил боком перед собой: верхом мешало ее праздничное платье, которое, как и ее парадная мантия от сегодняшних ночных злоключений обратились грязными лохмотьями, подстать растрепанной, разорванной одежде маркиза. Тяжело зевнул, медленно тронул вожжи, от усталости навалился раненой грудью на герцогиню.
Над полем забрезжил рассвет. Бледный и туманный, пронизанный первыми, розоватыми лучами восходящего северного солнца. Было совсем по-осеннему холодно и необычайно, как бывает только в диком лесу или поле, сыро. Принцесса и маркиз неторопливо ехали по бескрайнему, утопающему в дымке со всех сторон, куда не кинь глаз, полю, а вокруг лежал ледяной белый туман. От усталости и пережитого волнения клонило в сон. Хотелось бодриться, бесконечно и без умолку говорить, высказать все, что накопилось на сердце за все последние дни и долгие-долгие годы, но маркиз и принцесса молчали. Сейчас не нужно было ни ласк, ни знаков, ни слов. Все было излишне. Он задумчиво обнимал ее за плечи, она откинулась в его объятия, и сидела с прикрытыми глазами, положив на его израненную грудь свою мокрую, растрепанную голову, наслаждалась царящими вокруг тишиной и покоем поднимающегося над землей неприветливо-холодного и яркого рассвета.
Тихо и плавно, не сбивая шага, шел и конь. Вышагивал аккуратно, осторожно и торжественно, словно чувствуя, что тем, что сегодня, помогая герцогине и маркизу, он частично мог искупить то зло, которое он совершил много лет назад, служа своим нечестивым владельцам.
Но, как всегда бывает тяжело деятельным, неугомонным натурам сосредоточить мысли на моменте созерцания природы или иного прекрасного явления, долго наслаждаться картиной или каким еще застывшем образом, также и Борис Дорс и Стефания Мария Румкеле, вернее герцогиня Вероника Эрика Булле как-то внезапно, не сговариваясь, встретились глазами, посмотрели друг на друга внимательно и пристально.
— Обратно в Гирту? — спросила она, откинула со лба, мокрые, грязные волосы, улыбнулась, запрокинула голову, заглянула в глаза маркизу.
— Да — крепко и ласково пожимая ее плечо, утвердительно ответил он ей.
— Благословит Господь — тихо, но твердо сказала она.
— Вы правы, моя леди — задумчиво ответил Борис Дорс — и это действительно чудо. Одно-единственное, но такое, какие случаются только тогда, когда Он показывает нам, что Он есть, Ему не все равно и этим Он желает нас вдохновить.
Принцесса Вероника коротко кивнула.
— Айе! — втянув голову в плечи, звонко, во весь голос, воскликнула она внезапно и звонко так, что эхо покатилось по полю, сунула пыльца в рот и свистнула так страшно, резко и громко, что не ожидавший такого Борис Дорс сморгнул и вздрогнул. Вокруг страшно и дико заржали лошади, оглушительно застучали копытами о деревянные стенки денников. Все также сидя в седле маркиз и герцогиня снова были в той самой потайной комнате, заваленной атрибутикой Белых Всадников, их старыми, истлевшими плащами, знаменами и доспехами. Дверь была взломана. Тусклый утренний свет пробивался со двора. Князя Мунзе в конюшне не было, его увели к доктору наверх. Звездопад стоял неподвижно. Багровый глаз потух. Борис Дорс спешился следом за принцессой, взял его за морду, с беспокойством прикоснулся рукой к замершим щекам и шее, начал поспешно снимать с него амуницию.
— Потратил заряд — кивнула, видя его тревогу, объяснила герцогиня — он же не человек. Просто машина. Постоит, восстановит батарею, оживет через пару дней. Его так и звали Звездопад?
— Не знаю, как звали его эти твари — ответил маркиз, с некоторым трудом вынимая из застывших конских губ удила — и знать не хочу. Это я так по молодости назвал его, надо же было придумать ему какое-то имя…
— Хорошее прозвище — кивнула принцесса.
Когда он спрятал снятое с коня снаряжение подальше от чужих глаз в шкаф и запер его на ключ, она протянула ему локоть и заявила.
— Пойдемте, Борис, скажем всем, что вы не похищали меня. Гости заждались.
И они, взявшись за руки, мокрые, растрепанные, вымазанные в бурой запекшейся крови и полевой грязи, зашагали из конюшни на двор, на удивление вышедшим им навстречу епископским слугам, которые были в растерянности — никто не видел, чтобы в конюшню кто-нибудь заходил.