— Да, Борис, в шахматы. Дайте мне мой меч — попросила принцесса, решившись. Ледяные, отстраненные нотки презрения проскользнули в ее голосе, как будто она снова видела себя со стороны, и так ей было проще говорить. От ее усталости не осталось и следа. На ее лице было снова то тревожное, исступленное выражение, с которым она разговаривала с маркизом, когда никто не было рядом и они оставались наедине.
Борис Дорс нашел и принес ее черные лакированные ножны с изогнутым мечом, дал ей в руки. Принцесса Вероника положила их себе на колени, ухватилась за них, наверное, только для того, чтобы во время рассказа не держаться за маркиза.
— Это случилось полгода назад… Я тогда только приехала в Гирту. Первые два дня я провела здесь, во дворце, потом был тот самый прием, где мы с вами увиделись. С салютом, с танцами, с парадом, с почетным караулом, с прекрасными дамами и галантными рыцарями… А потом Август и Мария пригласили меня к себе. Они приезжали навестить меня в Столицу, гостили у нас… Я постоянно видела их, такими добрыми, благочестивыми и приветливыми… Я была тогда наивной восторженной девчонкой, которой все казалось детской игрой, такой же напыщенной безмозглой дурой, как Элла. Я видела рыцарей, латы, лошадей, знамена и не знала, что здесь убивают по-настоящему, что здесь все совсем не так как в Столице… Не понимала чего может стоить даже одно неаккуратно брошенное слово, или какое-нибудь совершенное сдуру действие. Я даже и думать не могла, что все эти рассказы, намеки с улыбками о казнях, о расправах, что все это на самом деле, что это совсем не шутки и не страшилки. В тот день у Августа был маленький банкет, как он всегда устраивает для своих соратников и старшин. За столом на террасе собрались его близкие друзья с женами, Мария и Эмилия с Кристофом, Вольфганг с Викторией, Марк с Астрой, Вальтер с Региной. Акселя и Лизу не пустили. Они проводили меня до ворот и поехали обратно во дворец. Я осталась одна с этими людьми… Я тогда не знала никого из них, кроме Августа и Марии и мне стало страшно: у них всех были жестокие хищные лица и все смотрели на меня, как будто ждали то меня чего-то важного, оценивали. А потом привели какого-то человека. Сбили с него кандалы, бросили перед ним нож. Один из гостей Августа поднялся из-за стола и, когда тот поднял с пола нож, подошел к нему. Они начали драться, порезали друг друга, оба были в крови. Но рыцарь победил и когда его противник, который дрался как загнанный в угол дикий зверь, ослаб, подошел к нему и, подтащив к столу, к моему креслу, несколько раз с силой вонзил свой нож ему в грудь. Меня колотило.
Борис Дорс стоял рядом, молча слушал. Он закурил папиросу и, вдохнув дым, долго держал его во рту, словно тот помогал ему лучше понимать, о чем идет речь. Глаза принцессы яростно сверкнули, лицо исказилось, стало напряженным и волнительным, словно тяжелые воспоминания пережитого взбудоражили ее сердце, пробудили в ней страшные впечатления первой увиденной так близко, хлещущей из открытой смертельной раны, крови.
— Я никогда не чувствовала такого возбуждения, такой распирающей ярости, такой похоти, такой ненависти, такой силы… Это было низко, страшно и восхитительно одновременно. Как будто он убил специально для меня, омыл мои ноги этой нечестивой идоложертвенной кровью. Я хотела, чтобы он подошел ко мне, схватил меня этими окровавленными руками за лицо, чтобы взял меня прямо там, при всех, на столе, потому что он сражался ради меня, ради меня пролил свою кровь, пробил сердце этого человека. Он преклонил передо мной колено и смотрел на меня, так бешено, страшно и покорно одновременно, а я была так ошеломлена случившимся и уже была готова встать ему навстречу, обхватить его голову, отдаться ему, но Август прищурился, как будто прочел мои мысли. Он удержал меня за руку, а к победившему вышла его жена и, поднеся ему чашу из которой он выпил, отвела в сторону на скамейку, где достала из своей сумки бинт и жгут и начала перевязывать его раны, как будто все это было в порядке вещей. Труп унесли, трапеза продолжалась, как будто ничего и не случилось. А потом Август предложил мне прогуляться с ним по саду. Он взял меня под локоть, поймал за пальцы. Мы обошли дом, прошлись по дорожкам, говорили о чем-то несущественном, а когда я спросила его, что за человек это был, тот, которого убили, он ответил, что это был мой верноподданный и предложил сыграть в шахматы у себя в кабинете. Я не могла отказать ему, вы же знаете Августа, Борис. Никто не может ни в чем отказать ему в Гирте… Быть может только ваш дядя и вы… Он привел меня в угловую комнату с высокими окнами, бордовыми портьерами и большим зеленым, низким и мягким диваном, на котором ровно посредине уже стояла шахматная доска с расставленными фигурами. Я никогда не видела таких: одни были красными, как будто облитыми свежей кровью и другие лиловыми, как закатное небо. Август налил мне в фужер ликера и передал мне напиток, не тронув моей руки, словно нарочно избегая прикосновения. В кабинете было очень тепло и душно, за окнами уже стояла ночь. Мы сели по разные стороны этого мягкого низкого дивана. Сделали первые ходы. Сидеть вполоборота было неудобно, я вытянула ноги и он тоже вытянул свои. Я чувствовала, что сейчас он коснется меня своей ногой, голенью о голень, как это всегда бывает между женщиной и мужчиной… Мне было жарко, я хотела раздеться, распахнуть рубаху, чтобы он видел мою обнаженную грудь, чтобы он встал, подошел, взял меня в свои горячие стальные руки, опрокинул вниз головой на этот диван лег сверху, забрал мою душу и мое тело, которые теперь принадлежали только ему, как и вся остальная Гирта. Но он только смотрел на меня своими пылающими глазами, чуть улыбался, нарочно ждал, чтобы я сама отдалась ему первой. Играл со мной, изводил меня, поводил ногой, как бы невзначай показывая, чтобы я сама потерлась об его колено, коснулась себя рукой, распахнула свою одежду…