За этими приготовлениями Вертура уже даже начал думать, что он зря беспокоился и с такой большой армией, которую поднимают лично приказом самого Герцога, ничего дурного просто не может случиться, но мимо пролетел, объезжающий окрестности, герольд, сообщил, что герцог Вильмонт мертв, а принцесса Вероника и Борис Дорс обвиняются в его убийстве и мятеже. Капитан Глотте, выслушав его, подъехал поближе и, резко выхватив меч, ударил в бок, а когда курьер скорчился от боли, разбил ему голову, приказал драгунам сжечь объявления и спрятать тело в кусты. Но по колонне уже пошел ропот, полетели одна другой хуже, передаваемая из уст в уста сплетни. Несколько старшин поворотили коней, но их догнал сержант Алькарре, ударом шестопера переломил спину одному из них. Кто-то хлопнул лошадь плеткой, погнал прочь, но его настигли стрелы.
— Стоять! — грозно и страшно, на всю округу, закричал сержант, схватившись за плеть, ударил самого ближнего дезертира. Тот ухватился за лицо и повалился со своего худого коня на землю — всех убью, кто побежит!
Кто-то прикрылся щитом, драгуны ночной стражи развернулись, мрачными черными тенями окружили растерянных ополченцев, кто-то особенно отчаянный все же пришпорил коня и сумел прорваться. Засверкали мечи, кого-то зарубили, оставшиеся побросали копья.
— Не бей! Мы едем с вами! — вскинул ладони какой-то сельский мужик, и когда дисциплина была восстановлена, отряд снова продолжил продвижение.
Так проехали еще пару километров. Здесь скорость колонны сильно замедлилась — чем ближе отряд приближался к владениям герцога Ринья, тем больше на дороге было телег. Груженые бревнами и сучьями, ведомые худыми, измазанными смолой и лесной грязью дровосеками, они выезжали на основную дорогу из леса и двигались на восток, к фермам. Несколько раз попадались идущие навстречу, в сторону Гирты, груженые коробками и ящиками с торговым клеймом Ринья, синим единорогом, воздушные лихтеры, везли в город готовый продукт с ферм. Люди графа Тальпасто особенно внимательно присматривались к ним.
Мясофермы показались внезапно.
Выполняя разные поручения на службе полиции Гирту, Вертура уже не первый раз проезжал мимо этих мест, но все никак не мог привыкнуть к той картине опустошения, что открылась со склона пологого холма, по вершине которого шла дорога, ведущая во владения маршала Ринья.
Пологий каменистый склон, по которому отряд спускался к фермам, был весь вытоптан и усеян дырами от вывороченных из земли, взятых на стройку, камней, то там то тут торчали неопрятные уже серые по осени лопухи и репьи. Пахло навозом, горячим кирпичом и дымом. Шипел пар. То там, то тут тяжело пыхтели поршни, вращали огромные, как колеса над шахтами, маховики, приводили в движение конвейеры и перемалывающие бревна и сучья в опилки и щепу валы огромных лесопильных машин. Многочисленные рабочие гребли лопатами белое древесное месиво, грузили его на телеги, везли к длинным кирпичным баракам с пандусами по краям и сгружали их внутрь, через дыры в крышах. Здесь все шло своим чередом, это производство, как и сталелитейные и коксохимические заводы к северу от Гирты, работало без перерыва и днем и ночью независимо от того, что происходило в городе и окрестностях. И этот, в общем то ничем особенно не отличающийся от других подобных ему, неоднократно виденных Вертурой еще в Мильде, производственный процесс не вызывал бы никаких иных эмоций, кроме восторженного созерцания осмысленной созидательной деятельности, если бы не один аспект. Ароматы смолы, подгнившей мокрой древесины и опилок, запах конского навоза, деревообрабатывающего производства, луж, пара и дыма — все эти такие привычные, обыденные и в общем-то ничем не отталкивающие запахи города, производства и жилища, перекрывал один особенно тяжелый и скверный: одновременно похожий на животный и растительный, густой, как от нечистот или тухлого мяса и, казалось бы, даже физически ощутимый и липкий. В нем безошибочно угадывался тот дух, которым отдавала так неприятная Вертуре тушенка Ринья, тот самый, что не перебивался ни укропом, ни чесноком, ни самогонным спиртом. Он разливался далеко по полю вокруг ферм, но особенно сильно им тянуло от бараков и серой бетонной дороги, что проходила между ними. Когда полицейские подъехали ближе, некоторые непроизвольно начали морщиться, поводить носами и надвигать на лица шарфы. Над черными от непогоды и старости кирпичными стенами роями вились, слетались на смрад мухи и слепни. Из узких бойниц в основании бараков, в бетонные канавы вытекала смердящая теми самыми нечистотами и гнилым мясом жижа. Вытоптанная же, посыпанная точеной черепицей и обломками гранита, черная земля, сваленные в груды побитые кирпичи, прогнившие серые доски, поломанные колеса, механизмы и телеги, черный дым коптильных цехов и кузниц, гром механизмов, перемалывающих в крошево прямо так целиком целые древесные стволы, вкупе с этой вонью казались уже не просто производством еды, а какой-то дикой апокалипсической картиной мерзостного и нечестивого запустения. Когда же полицейские подъехали к баракам совсем в упор, то к звукам машин и ударам колес прибавился еще и тихий, но отчетливо различимый шорох какого-то неприятного и вязкого копошения, что исходил от этих домов с пандусами и дырами в крышах. Как будто бы кто-то ломился и толкался в непонятном, чуждом человеку или животному, неприятном ритме, пытался вырваться из этих каменных построек, выдавить изнутри подпертые кольями, заложенные массивными засовами двери, навевая этими звуками на непривычных к ним людей неприятную жуть, заставляющую непроизвольно ежиться и держаться подальше от этих стен.