Снаружи за окнами, на скамейках вдоль клумб и кустов сирени, сидели, листали книги и тетради, переговаривались, спорили, облаченные в длинные темно-бордовые мантии и войлочные колпаки студенты. Стояли у памятника какому-то важному профессору, имя которого детектив постеснялся спросить, курили, ругались, размахивали книгами, как доктора наук на консилиуме вели свои крикливые ученые беседы. Глядя на них, Вертуре стало грустно: ведь самые счастливые люди на свете, подумал детектив.
— А ведь они даже сами не догадываются за этими стенами, как хорошо им здесь. Изучают науки, слушают умных людей, разговаривают на ученые темы, читают хорошие полезные книги… Не ведают ни войны, ни страха, ни того зла, что творится на земле… Да и не надо, и сам бы я хотел не знать всего этого быть молодым, наивным, целеустремленным и восторженным, как они. Но уже поздно, душа моя разъедена как ржавчиной злом, которому я постоянно становлюсь свидетелем. Кто-то скажет опыт, школа жизни… Лучше бы его не было, не нужен такой опыт, не нужна такая жизнь. Пусть у них этого не будет, пусть все эта мерзость обойдет их стороной, не коснется их. У них все получится, они вырастут и изменят мир, они сумеют.
Где-то наверху забил колокол. Позвал преподавателей и слушателей в аудитории и классы, возвестил о начале вечерних лекций.
Тучи сгустились, стало совсем темно, поднялся ветер. Какие-то юнцы показали на детектива пальцем, послышались оскорбительные шутки и смешки.
— Пойдем отсюда — увлекла его под локоть в сторону, бросив быстрый взгляд на обидчиков, Мариса, заметив, что он положил руку на меч — малолетки, они всегда хотят устроить драку, задирают всех.
Он не стал спорить с ней, пошел следом, но от этого неприятного происшествия ему стало как-то по-особенному грустно и обидно.
Когда они шли по узкой улочке зажатой между темных домов и высокими в два-три человеческих роста железными изгородями палисадников, где за плотными кустами шиповника и сирени росли огромные старые деревья, ветер подул особенно напористо и жестоко, а спустя еще несколько секунд небо разразилось по-осеннему тяжелым и холодным ливнем.
Чтобы не промокнуть, Вертура и Мариса свернули в ближайший сквер и прижались спинами к стволу огромной корявой и могучей ивы, что одной из своих толстых ветвей намертво вросла в чугунные столбы решетки украшенной по верху литыми остриями пик. Ожидая, когда схлынет первый напор дождя, смотрели, как скачет галопом прочь от воды мокрая, обезумевшая от шума листьев, хлещущих струй воды и ветра кошка, а навстречу ей из дома бежит какая-то уже немолодая женщина с объемистой корзиной. Нерасторопная хозяйка схватила с веревки первую попавшуюся простыню, но снова ударил дождь, рванул ветер, женщина не рассчитала силы, и вся веревка оборвалась. Свежевыстиранное постельное белье и рубашки попадали в мокрую, размытую дождем пыль.
До дома было недалеко и, убедившись, что дождь не собирается утихать, Вертура и Мариса, накинув на головы капюшоны плащей, поспешили по лужам в сторону улицы генерала Гримма. Остановились, чтобы перевести дух на вязовой аллее, что находилась почти под самой скалой, на которой стояло поместье графа Прицци. Укрывшись под сводами часовни, смотрели на уложенные в ряд под деревьями, похожие на могильные, плоские каменные плиты.
— Эти вязы посадили еще сто лет назад, после чумы — кивнула в сторону аллеи Мариса — я писала заметки о ней, смотрела подшивки старых газет… Тут было поместье магистра, Симета, одного из богатейших людей Гирты. На месте этой часовни стоял большой дом, а вокруг был парк. Многие в этом доме умерли от болезни, другие сбежали, а сам дом разграбили и подожгли. Люди приносили на пепелище умерших и безнадежно больных: ни у кого не было сил везти их за город, к ямам, которые вырыли за стенами. Солдаты вывозили их, потом стали прямо тут рыть общие могилы. А когда чума закончилась, сэр Виктор Булле, отец сэра Конрада, приказал в память об умерших разбить здесь эту аллею.