Враг был настолько деморализован, что даже не пытался организовать какого-либо противодействия. Батарея "эрликонов", стоявшая на опушке леса, открыла было огонь, но заранее выделенные для этой цели экипажи тут же заставили их замолчать. Бомбардировщики вернулись на аэродром без потерь.
Противник продолжал отводить войска за реку Западный Буг. Переправу через этот широкий водный рубеж он прикрыл сильным зенитно-артиллерийским огнем и истребительной авиацией. Наши попытки уничтожить переправу с воздуха пока не давали успеха, а разбить ее надо было во что бы то ни стало: такую задачу поставил перед нами командующий фронтом.
- Иван Семенович, - снова обратился к генералу Полбину Самохин, - готовь своих снайперов-бомбардиров и кончай с этой проклятой переправой.
На второй день Полбин докладывает:
- Вылетаю, товарищ заместитель командующего.
- Куда? - переспросил его Самохин.
- На переправу.
А через два часа он звонит снова:
- Все. С переправой покончено, прямое попадание. Генерал поблагодарил командира корпуса и его воздушных снайперов.
Еще до личного знакомства я слышал о Полбине как о талантливом военном летчике. В 1939 году он командовал эскадрильей скоростных бомбардировщиков и за бои на Халхин-Голе был награжден орденом Ленина. Особенно отличился во время Сталинградской битвы. Он лично разбомбил с пикирования огромный склад горючего, который охранялся гитлеровцами особенно тщательно. Вскоре ему присвоили звание Героя Советского Союза.
И вот Полбин в нашем объединении. Крепкий, широкоплечий, он смотрел на собеседника ясными, проницательными глазами, в которых нельзя было не заметить огромную волю. Иван Семенович никогда не суетился, в любой обстановке сохранял присутствие духа, и эта черта командира, пожалуй, больше всего импонировала людям, встречавшимся каждый день с опасностью.
Подчиненные любили его, видели в нем пример для подражания, и каждое его слово воспринималось беспрекословно.
Но самое примечательное в характере Полбина было, на мой взгляд, то, что он проявлял какую-то неиссякаемую жажду ко всему новому в боевом использовании техники. Он учил экипажи не только хорошо летать, метко бомбить, но воспитывал в них творческое отношение к делу, развивал дух новаторства, горячо поддерживал разумную инициативу. В самолете он видел не просто машину, наделенную конструктором какими-то определенными тактико-техническими данными, он стремился выявить в ней другие, скрытые, возможности, о которых сам создатель ее порой и не подозревал.
Рассказывали, например, такой случай. На одном из аэродромов, где базировались в начале войны самолеты Полбина, приземлился поврежденный в бою Пе-2. По тому времени "пешечка", как любовно называли машину летчики, была новинкой авиационной техники. Экипаж подбитой машины отправили транспортным самолетом в свою часть, а Иван Семенович с инженером начал дотошно осматривать Пе-2. Он тщательно ознакомился с рабочими местами летчика и штурмана.
- Уж не лететь ли собираетесь? - спрашивают Полбина.
- А что? - озорно сверкнул он глазами. - Слышал о ней много хорошего. Думаю, что и нам скоро дадут такие. Потом сказал инженеру:
- Вызывайте ремонтников, пусть сейчас же приступают к работе.
Командира, видать, не на шутку заинтересовала эта машина, и он сам решил ее опробовать. А на другой день такая возможность представилась: полк перелетал на новый аэродром. Иван Семенович с утра приказал штурману ознакомиться с оборудованием кабины. Вскоре они взлетели и благополучно приземлились почти на незнакомой для себя машине.
Полбин был человек редкого военного дарования, исключительной смелости. Спокойный, уравновешенный, с хитринкой в умных голубых глазах, он никогда не бравировал своей храбростью, вел себя в бою так, будто летел на полигон бомбить учебные цели.
На все ответственные задания он лично водил группы самолетов и уж непременно собственным глазом изучал район предстоящих боевых действий, чтобы определить наиболее характерные ориентиры, пути подхода к цели, убедиться, как защищен объект огневыми средствами противовоздушной обороны.
24 февраля 1943 года, когда 301-я дивизия входила еще в состав 3-го бомбардировочного корпуса, к нам позвонил дежурный по штабу и с тревогой сообщил:
- Генерал вылетел за линию фронта в район Орла и, до сих пор не вернулся.
На землю уже опустилась ночь.
- Кто ему разрешил лететь? - спросил Каравацкий.
- Не знаю. Вышли они из штаба с инспектором майором Маршалковичем, надели шлемофоны и направились на аэродром.
Командир корпуса вызвал руководителя полетов.
- Полбин заявку на полет делал?
- Никак нет, товарищ генерал, - ответил дежурный. Мы попросили его немедленно позвонить, как только что-нибудь станет известно о Полбине. Но телефон безмолвствовал. Закралось сомнение: уж не сбили ли его?
Наконец звонок. Каравацкий порывисто снял трубку и, выслушав короткий доклад дежурного, распорядился:
- Передайте Полбину, пусть немедленно приедет ко мне.
Поздно ночью под окном штаба послышался шум мотора автомобиля. Полбин, постучав о пол крылечка заснеженными унтами, по-медвежьи, вразвалку, протиснулся в низенькую дверь. Он даже не успел переодеться и как был в летном обмундировании, так и приехал к нам.
Полбин, конечно, понимал, зачем его вызвал командир корпуса, и приготовился к неприятному разговору. Он терпеливо молчал, пока Каравацкий распекал его.
Когда командир закончил говорить, Полбин спокойно произнес:
- Но ведь кому-то надо было обследовать район.
- А почему это делать обязательно вам? Что, нет других надежных экипажей?
Полбин, пожав плечами, ничего не ответил.
- Почему не спросили разрешения на полет? - остановившись около комдива, спросил Каравацкий.
- Да я же знал, товарищ генерал, что вы не разрешите. А мне хотелось самому все проверить, - скупо улыбнулся Полбин.
- Так вот, за самоуправство и недисциплинированность объявляю вам выговор, - отрезал командир корпуса, затем помолчал и уже мягче спросил: - Ну и что вы там увидели? Рассказывайте.
- Зениток много фашисты стянули, - оживился Полбин. - Мы приметили, где они стоят. Завтра хорошо бы снарядить туда группу Пе-2. - Он быстро нанес на бумагу условные знаки, изображавшие зенитные батареи, дотом добавил: - Палили по нас здорово.
- Самолет не пострадал?
- Как не пострадал, - перешел на откровенный тон Полбин. - Гидросистему повредили. На посадке при пробеге шасси сложилось.
- Так вы и самолет вывели из строя? - снова вспылил Каравацкий.
- К сожалению, да.
- Ну, тогда вдвойне выговор.
- Слушаюсь, - виновато ответил Полбин и поднялся во весь свой богатырский рост.
Я смотрел на Ивана Полбина и думал: какая же неукротимая силища и воля таятся в этом человеке! Каравацкий его ругал, и ругал поделом, а я, честно говоря, в душе одобрял поступок Полбина. Ведь не ради ухарства, не напоказ он это делал, а чтобы самому знать, в каком районе завтра подчиненным воевать доведется.
Когда шли бои за Львов, Федор Иванович Добыш рассказал мне о Полбине еще один любопытный эпизод. В то время Иван Семенович уже командовал корпусом, а Добыш был у него командиром дивизии.
- Однажды вернулся с боевого задания летчик Панин, - говорил Добыш, - и давай над моим КП виражи закладывать и крутить бочки. Этого еще не хватало, подумал я. Пикирующий бомбардировщик - не истребитель, на нем запрещен высший пилотаж.
Приказываю летчику немедленно садиться, арестовываю его, сажаю на гауптвахту. "Ведь вы же могли самолет погубить и сами разбиться", - сказал Панину.
Когда я доложил об этом случае Полбину, он заинтересовался, распорядился вызвать Панина и расспросил, как тот выполнял на Пе-2 сложные фигуры. Летчик, конечно, и не подозревал, зачем командиру корпуса понадобились такие подробности о его воздушном хулиганстве. Рассказывал, естественно, сдержанно, чтобы не усугублять вину.
Наконец деловая часть разговора закончилась. Полбин сказал: "Возвращайтесь на гауптвахту". А когда за летчиком закрылась дверь, генерал подошел ко мне и сделал вывод: "А знаете, Панин - дельный парень".