Такие сведения были собраны. Участок железной дороги Турка - Ужгород проходил по восточным склонам Карпат. На нем насчитывалось девятнадцать перегонов, для разрушения которых требовалось семьдесят шесть машин. Одну восьмерку предназначили для вывода из строя полотна в дефиле западнее Сольи, второй поручили ударить по крупному железнодорожному узлу Перечин. 321-й бомбардировочной дивизии предстояло "поработать" в этот день над железнодорожным узлом в Ужгороде.
Но эффект от штурмовок оказался бы неполным, если бы мы на время приостановили движение по дороге Турка - Ужгород и оставили в покое параллельный ей путь Гребенув - Свалава. Гитлеровцы наверняка использовали бы эту артерию для переброски войск и техники. Поэтому мы выделили еще сто самолетов.
8-й штурмовой авиационный корпус, которому поручалась столь ответственная операция, располагал таким количеством боевых машин. Мы пригласили в штаб армии комкора, детально обсудили намеченную операцию, определили пути подхода к цели, вид маневра, способ уничтожения противовоздушной обороны объектов. Условились, что 27 августа удар будет нанесен одновременно на всех участках дороги, чтобы надолго парализовать движение эшелонов.
Начальник политотдела полковник Щербина и я вместе с другими офицерами помогли людям на местах подготовиться к операции, разъяснили предстоящую задачу. И вот по заранее разработанным маршрутам "илы", оснащенные бомбами и реактивными снарядами, ушли на боевое задание. Весь день не смолкал гул моторов на аэродромах, весь день уничтожались составы, входные и выходные стрелки, водонапорные башни, мосты, виадуки, станционные здания, выводилось из строя само полотно железной дороги. Понятно, что после такого массированного удара дорога надолго был выведена из строя и немцы вынуждены были прибегнуть к автогужевому транспорту.
В подготовительный период Карпатской операции ни на один день не прекращалась массово-политическая работа. Командующий 4-м Украинским фронтом генерал армии Петров в беседе с Ждановым и со мной посоветовал напомнить личному составу о знаменитом походе русских чудо-богатырей через Альпы, о прорыве немецкой обороны в Карпатах и выходе в Венгерскую долину в 1916 году.
- Разумеется,-говорил он,-теперешнюю оборону немцев не сравнишь с той, что была в прошлом. Они создали тут гранитный железобетонный пояс, обильно насыщенный огневыми точками. Так что артиллерия и танки не сразу могут пройти. Для вас же, летчиков, таких преград не существует.
Встреча с командующим фронтом произошла в районе Станислава на командном пункте. Моросил дождь, из долин тянуло пронизывающим холодом. Иван Ефимович сидел за столом в меховой безрукавке и внимательно разглядывал нас через стекла своего пенсне. Гордо поднятая голова его время от времени подергивалась: видимо, давало о себе знать прежнее ранение. Говорил он несколько в нос, растягивая слова, и редко когда не смотрел на собеседника:
- Значит, вы были на правом фланге 1-го Украинского?
- Так точно, - подтвердил Жданов.
- Ну а теперь будете на левом.
Петров кивнул головой, поднялся, неторопливо подошел к карте, закрывавшей собой чуть ли не полстены.
- На правом было легче, - сказал он. - Правый фланг и центр продолжают наступление. А левый, как видите, уперся в Карпаты, отстал и тормозит продвижение других войск. Он занимает, как видите, самостоятельное оперативное направление и потому выделен в особый, 4-й Украинский фронт, который мы и имеем честь представлять.
Командующий отошел от карты, развязал тесьму скрученного на столе рулона, развернул крупномасштабную карту Карпат и прилегающих к ним районов.
- Карпаты не простая горушка, - сказал он. - Это цепь. хребтов, простирающихся в глубину более чем на сто километров. Видите, сколько долин и горных рек! Карпаты - серьезная преграда. И тут авиация должна сыграть большую роль.
Петров понимал толк в авиации и по достоинству ценил ее. Он, например, сам лично ставил задачи воздушным разведчикам и выслушивал их доклады. Однажды мы представили ему на утверждение план одной из частных операций. Петров внимательно просмотрел его, кое-что подчеркнул, а потом дал совет, с которым нельзя было не согласиться.
- Надо же! - одобрительно заметил потом Жданов.-- Размах фронта огромный, забот у командующего побольше, чем у нас, а он все же нашел время спокойно разобраться в наших делах.
Под стать командующему был и начальник политуправления фронта Михаил Михайлович Пронин. Судьба второй раз за время войны свела нас вместе и больше уж не разлучала до Дня Победы. Я научился у него многому, и прежде всего принципиальности в решении вопросов, партийной оценке событий и фактов. Пронин, так же как и Петров, вникал в детали любого дела, которое предстояло решать, взвешивал его во взаимосвязи с другими событиями и такой обстоятельностью подкупал каждого, кто соприкасался с ним по работе.
Член Военного совета фронта Лев Захарович Мехлис жил несколько поодаль. Честно говоря, я еще не совсем избавился от предубеждения к этому человеку, которое сложилось у меня еще по возвращении из Китая. Тогда я целую неделю ждал его приема.
Жданов и я зашли к нему. Он встал, поздоровался и сразу же задал несколько вопросов:
- Как вы, летчики, будете отыскивать цели в горах? Как отличите свои войска от войск противника? Где намерены расположить командный пункт? - И, не дожидаясь ответа, заявил: - Имейте в виду: ударите по своим - будем спрашивать с вас, и только с вас.
Разговаривал Мехлис лаконично, мысль свою выражал предельно ясно. Обращаясь ко мне, он сказал:
- Помните, я должен всегда знать, чем живет ваша армия, как прошел день, какие успехи, какие недостатки выявились, что думаете делать завтра.
Однажды в минуту откровенности он признался:
- Не могу спать спокойно, пока не узнаю подробно обстановку.
Он жил как бы вне времени, для него не существовало ни дня, ни ночи. Мехлису ничего не стоило в час ночи позвонить и сказать: "Приезжайте, нужно поговорить о деле", хотя я в это время находился где-либо в шестидесяти километрах от штаба фронта. Правда, по пустякам, ради каприза он никогда никого не вызывал.
По многим вопросам он обращался лично к Сталину. Его разговоры с Верховным Главнокомандующим отличались смелостью суждений. Он не просто комментировал обстановку, а высказывал свои конкретные предложения. Доклады Мехлиса отличались широтой охвата событий, концентрировались на узловых вопросах. Нам, политработникам, было чему у него поучиться.
Он не полагался только на свою память, хотя она была у него довольно цепкая, а возил с собой большой блокнот, куда записывал все, что привлекало его внимание в войсках. Вернувшись в штаб, Мехлис вызывал к себе ответственных людей и вел с ними далеко не лицеприятный разговор.
Как-то у нас взорвались два вагона боеприпасов. Мехлис звонит мне и говорит:
- Приезжайте ко мне и привозите Малышева. Приезжаем, входим в кабинет.
- Знаю, будете оправдываться. Генерал, мол, не может проследить за каждым ящиком снарядов, - упредил он наши объяснения. - Но научить людей охранять военное имущество и боеприпасы, проявлять бдительность вы должны и обязаны.
Мехлис отругал меня и начальника тыла, потом доверительно сказал:
- Поймите, товарищи: успех в войне на четыре пятых зависит сейчас от того, выдержим ли мы экономически, сумеем ли в достатке обеспечить армию оружием и боеприпасами. Расход снарядов, бомб неимоверно огромный, а тут по чьей-то нерадивости вагоны взлетают на воздух. Учтите это, чтобы к такому разговору впредь не возвращаться.
По делам службы мне довелось заехать в гвардейский истребительный авиационный полк, где заместителем командира по политической части был подполковник Зуб. Я и раньше слышал об Иване Андреевиче немало хорошего: храбрый летчик, лично сбил четырнадцать вражеских самолетов, награжден орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени, орденами Отечественной войны и Александра Невского. Отвага и пилотажное мастерство в нем сочетались с прекрасными организаторскими способностями и душевными качествами.