С противоположного берега озера донесся чистый, хрустальный перезвон колоколов.
— Мы пропустим утреннюю мессу, — заметила Глориана, решив придерживаться в разговоре с Кенбруком нейтральных тем, чтобы ненароком не задеть его.
— Что ж, — ответил он, вставая с постели, — очень жаль. — Пошатываясь, Кенбрук направился в другой конец комнаты ж корзинам с едой. Порывшись в их содержимом, он извлек наконец краюху хлеба и кусок сыра.
— Давай поразмыслим о судьбе злополучного Иосифа, которого предали и обобрали собственные братья, а потом кинули в темницу.
Глориана возвела очи горе. Она старалась держать себя в руках, но если Кенбрук станет сравнивать себя с персонажами священного писания, то она будет просто не в состоянии оставаться в рамках приличий.
Жуя хлеб и сыр, Кенбрук подошел к северному окну, которое выходило на озеро и из которого открывался прекрасный вид на замок Хэдлей.
— Будь ты проклят, Гарет! — прокричал он во все горло, и его голос эхом прокатился по долине. — Чтоб тебе сгореть в аду!
— Глупо заниматься бесполезными вещами, — язвительно сказала Глориана. Она тоже взяла себе еды и села к столу. — Никто не услышит тебя, никто не придет, чтобы спасти нас. Все знают, что в Кенбрук-Холле водятся привидения. Тебя примут за духа. — Глориана не удержалась, чтобы не вставить шпильку: — За злого духа.
Дэйн повернулся к ней, лицо его было мрачно. Никто бы не поверил, что вчерашний Дэйн и сегодняшний — один и тот же человек.
— Им придется вернуться, чтобы принести нам еды и питья, если только они не хотят, чтобы мы тут умерли от голода и жажды, — сказал он. — И тогда мы постараемся вырваться отсюда. Кровь Христова, когда Гарет попадется мне в руки, клянусь, он пожалеет, что не умер в младенчестве!
Глориана не отрывалась от еды, стараясь держать под контролем свои чувства.
— Как вы оптимистичны, сэр, — сказала она. — Даже такой сильный мужчина, каким вы себя представляете, не смог бы справиться с дюжиной лучших людей Гарета.
Кенбрук отодвинул стул, перевернул его и сел лицом к Глориане. В его голубых глазах плескались серебристые всполохи, а внешность только выигрывала от того, что золотистые волосы были в беспорядке.
— Мне кажется, прошлой ночью я нравился тебе больше, — сказал он. — Ты снова и снова выкрикивала мое имя, и, если солдаты Гарета стояли на посту в коридоре, они наверняка решили, что дело уже сделано.
— Прекрати сейчас же! — Этот приказ был произнесен почти с мольбой.
Дэйн откусил сыра, потом долго и тщательно жевал его.
— Это ведь тот самый стул, — продолжал он безжалостно, — возле которого ты стояла, задрав ногу, а я…
— Да! — вспыхнув, воскликнула Глориана. — Да, будь ты проклят, это тот самый стул! Зачем ты унижаешь меня?
Выражение лица Кенбрука смягчилось.
— Хороший вопрос, — сказал он. — Наверное, мне стоит вновь ублажить тебя, моя дорогая жена, чтобы вернуть твое расположение. По крайней мере, тогда ты н е сможешь поносить меня, пока не придешь в сознание.
Глориана опустила глаза, испытывая унижение оттого, что даже сейчас готова покориться ему.
— Я признаю, — сказала она тихо, — что никогда не знала таких наслаждений, которые ты дал мне. Но позволь мне напомнить, однако, что мое тело принадлежит только мне. Муж или не муж — ты не имеешь на него никаких прав.
Дэйн молчал. Наконец Глориана подняла на него глаза. Кончиком ножа он подцепил кусок хлеба и отправил его себе в рот. Этот жест заставил Глориану возбужденно заерзать на стуле.
— Я отступлю перед неизбежным, — сказал он. — Я буду любить тебя, Глориана. Расчет Гарета оказался верным: долго так продолжаться не может. Еще пара таких ночей, как вчера, и я сломаюсь.
— Ты собираешься силой взять меня?
Дэйн отрезал еще хлеба и съел его. Он немного помолчал, чтобы подразнить ее.
— Мне не придется принуждать тебя, Глориана, — снисходительно сказал он. — Ты очень темпераментная штучка. Я могу пробудить в тебе желание даже не прикоснувшись.
Глориана понимала, что он прав, но его самоуверенность вывела ее из себя.
— Не так уж вы неотразимы, сэр, как думаете.
Кенбрук улыбнулся.
— Вчера ночью я только начал знакомить тебя с чувственными удовольствиями, — сказал он. В его голосе слышалась томность и чувственность, а слова подействовали на Глориану, как заклятье.
Она попыталась взять себя в руки, но чувствовала, что под его взглядом вновь теряет контроль над собой. Она выпрямилась на стуле и смотрела сквозь Кенбрука, будто он был прозрачным, как стекло. Она приказывала себе не видеть, не слышать, не чувствовать.
Своим низким хриплым голосом, он стал говорить о наслаждениях плоти. Он будет возбуждать, дразнить ее, доведет до чувственного экстаза и, отказав в удовлетворении желания, начнет все сначала. Дэйн знал, что она будет шептать ему в забытьи страсти и какие слова сорвутся с его уст. Он рассказывал о том, как станет ласкать ее разгоряченное тело.
Глориана сидела не шелохнувшись, прямая, как натянутая струна.
А Дэйн продолжал рисовать перед ней восхитительные картины, такие эротичные, что кровь быстрее заструилась у нее по жилам. Он продолжал говорить и говорить, медленно, тихо, пока Глориана не покачнулась на стуле. Она чувствовала, что огонь желания пожирает ее плоть. Сейчас она хотела его в сто, нет, в тысячу раз сильнее, чем предыдущей ночью.
Она не знала, сколько прошло времени, прежде чем услышала, как он зовет ее.
— Иди сюда, Глориана, — сказал он тихо.
Глориана поднялась и, полностью отдавая себе отчет в своих действиях, направилась к Кенбруку.
Не сказав больше ни слова, не вставая со стула, Дэйн кончиком ножа разрезал шнурок ее корсажа. Платье Глорианы распахнулось. Легким движением руки Кенбрук сбросил его с плеч девушки, и платье мягко скользнуло к ее ногам. Теперь она стояла перед Дэйном полностью обнаженная, не считая тоненькой льняной сорочки.