Дэйн задрожал, полностью находясь сейчас в ее власти. Верхушку его мощного жезла дразнили жесткие курчавые волосы на его животе. Когда пальцы Глорианы обхватили его упругую плоть, с губ Дэйна сорвался стон.
Она взяла в рот его член и принялась посасывать, дразня кончиком языка. Дэйн вскрикнул от восторга и невыразимой сладкой муки, в которую его повергла Глориана. Это было ему наказанием за то, что он заставил ее так долго ждать удовлетворения в римских банях.
Вечерний ветер веял прохладой, но тело Дэйна блестело от пота. Свободной рукой Глориана ласкала плечи, грудь, живот мужа. Она продолжала дразнить его, и Дэйн от нетерпения подался вперед. Тогда она сильнее обхватила губами его напряженную плоть, и сладкая мука продолжалась. Но всякий раз, как она чувствовала, что Дэйн готов кончить, она прерывала свои ласки, заставляя Дэйна стонать от разочарования.
Он наслаждался этой игрой, покуда хватило сил, но в конце концов он нежно взял ее за руки и поднял с колен, подталкивая к кровати. Дэйн уложил жену на соломенный матрас и стащил с нее платье. Присев на корточки перед кроватью, он развел в стороны ее колени. Глориана вздрогнула, почувствовав, как его руки медленными движениями поглаживают внутреннюю сторону ее бедер.
— А теперь, миледи, приготовьтесь, — прошептал он, и его горячее дыхание обожгло треугольник мягких курчавых волос внизу ее живота и влажную, ждущую ласки плоть. — Сейчас я отомщу вам за то, что вы только что проделали со мной.
Глориана застонала и выгнула спину, бесстыдно подставляя себя под его ласки.
Он засмеялся, и его пальцы начали ласкать ее, очерчивая маленькие круги вокруг розовых раскрывшихся лепестков — средоточия ее желания.
— Это лишь начало, жена моя. Я заставлю вас метаться по кровати до самого утра.
От его слов и ласк сознание Глорианы начало мутиться. Она отшвырнула свое платье и откинулась на матрас. Лунный свет заливал ее обнаженное тело, серебря его.
Наконец он припал к ней губами, медленно проведя языком по влажной ложбинке. Глориана вскрикнула, опершись ногами на его плечи, Дэйн рассмеялся, и этот звук упругой волной прокатился по всему существу Глорианы, заставив ее податься вперед, навстречу ласкам мужа, и вновь вскрикнуть от вожделения.
Дэйн поднял голову, чтобы взглянуть на нее. Сквозь шум в ушах к ее сознанию пробился его голос.
— Я знаю, каких ласк ты ждешь от меня, но тебе придется потерпеть, — поддразнил он.
Глориана не в состоянии была унять дрожь в своем теле, справиться с охватившим ее желанием.
— Прошу вас, милорд, — молила она, — не заставляйте меня ждать дольше…
Дэйн губами принялся ласкать ее разгоряченную плоть.
— Ваша просьба услышана, миледи» — сказал он. Глориана лежала перед ним, раскинувшись на матрасе. Ее блестящее от пота тело вздрагивало от страсти, словно капелька росы на травинке, переливающаяся в солнечных лучах.
— Но пока она не может быть удовлетворена, — неумолимо продолжал Дэйн. — Во-первых, я получаю слишком большое наслаждение, чтобы остановиться, а во-вторых, я еще не забыл, как вы только что сами мучили меня.
Глориана металась по кровати, как в лихорадке, вцепившись в покрывало.
Дэйн продолжал дразнить ее своими ласками, но тем большее наслаждение получили они оба этой ночью. Лишь на рассвете любовники погрузились в глубокий без сновидений сон. Они лежали, не в силах даже пошевелиться, не расплетая своих объятий. Когда наступило пробуждение, солнце уже стояло в зените.
Дэйн, как всегда, поднялся первым. Ночью кто-то из слуг, наверняка предупрежденный заранее предусмотрительным Дэйном, побывал в Кенбрук-Холле. В комнате появился большой кувшин с водой и корзинка, в которой были сыр, кусок холодной жареной оленины, две цесарки и румяные хрустящие булочки. Аппетитные запахи окончательно вырвали Глориану из объятий сна. Она открыла глаза и приподнялась на локтях.
— Я безумно проголодалась, — сказала она.
Дэйн рассмеялся.
— Если принять во внимание, чем вы были заняты этой ночью, мадам, — поддразнил он, — это совершенно естественно. — Дэйн взял корзинку с едой и поставил ее на кровать. Так они и позавтракали — не одеваясь, сидя на постели лицом друг к другу, скрестив ноги.
Глориана ни слова не сказала в ответ на ехидное замечание Дэйна. Она только сморщила носик и с жадностью набросилась на ножку цесарки. В нетопленой комнате было прохладно, и Глориана накинула платье.
— Не пристало джентльмену, — сказала она, вновь присаживаясь на кровать и жестикулируя косточкой, — напоминать леди о ее страсти.
Дэйн рассмеялся.
— Если бы я был джентльменом, а не рубакой, а ты — леди, а не маленькой шлюшкой, то я бы еще подумал о каких-то церемониях. — С этими словами он достал из корзины кусок сыру и вонзил в него крепкие белые зубы. — Но я люблю тебя такой, какая ты есть, и никогда не полюбил бы, если бы ты не была самой собой.
Глориана почувствовала, что на щеках ее выступил румянец.
— Я бы тоже не хотела, чтобы вы менялись, милорд, — проговорила она. — Но теперь нам надо поговорить о серьезных вещах.
Дэйн приподнял бровь. К тому времени он уже успел натянуть панталоны, но остальная одежда так и осталась лежать на полу.
— О чем ты хочешь поговорить со мной? Я уже рассказал тебе о гибели Эдварда и о смерти Гарета…
Глориане очень хотелось обнять мужа, но она сдержалась, иначе они снова занялись бы любовью и им бы не удалось поговорить.
— Я скорблю по ним так же, как и ты, — сказала Глориана, утирая слезы. — А сейчас я расскажу тебе о будущем. — Она легко коснулась пальцами своего живота, словно лаская своего еще не родившегося малыша. — В том времени, где я была, в конце двадцатого столетия, пролетело всего лишь несколько недель, а здесь прошло два года.