Когда сеанс стриптиза закончился и они вышли на улицу, Реннтир обернулся к Прункману:
— В программу партии нужно включить обязательно пункт о разлагающем влиянии секса на молодежь и о защите достоинства немецкой женщины. Он бы мог звучать примерно так:
«При попустительстве всех инстанций наша молодежь попадает сегодня в объятия торговцев сексом и под разлагающее влияние развращенного окружающего мира. А ей нужны достойные и чистые примеры. Поэтому мы требуем устранения общественной аморальности, которая ежедневно наносит ущерб, и прежде всего достоинству немецкой женщины. Родители должны обеспечивать выполнение воспитательных задач. Семья вновь должна обрести свое место, подобающее культуре старой немецкой нации».
Прункман, забыв закрыть рот, во все глаза смотрел на Реннтира.
— Это прекрасно, Карл. Нет, это просто замечательно! У тебя светлая голова на плечах. Я себя чувствовал сейчас, как в добрые старые времена на занятиях в нашей школе СС в Бад-Тёльце. Как можно скорее поезжай к Грифе. Я уверен, ты ему будешь весьма полезен.
Травля с перспективой
В холле кёльнской гостиницы «Регент» встретились трое: лысеющий субъект с остатками рыжих волос на окраинах большого черепа, маленькие бесцветные глазки, настороженно бегающие по сторонам; худосочный мужчина лет тридцати пяти с острым кадыком на тоненькой шее, со злыми, холодными глазами и элегантный господин лет сорока с осанкой преуспевающего финансиста, с редеющим пробором прямых светлых волос и уверенным холодным взглядом больших немигающих глаз. Первые два представились: «Пауль Миндерман и Ойген Хинкман». Третий небрежно поклонился: «Ганс Грифе».
Лысеющий Миндерман почтительно заметил:
— Господин Грифе, кабинет уже заказан.
Он повел глазами в сторону служащего администрации. Тот подскочил:
— Пожалуйте, я вас провожу.
Они прошли через коридор, спустились этажом ниже и оказались в небольшой комнате с фальшивым камином.
— Три кофе, — заказал Миндерман.
Когда они остались одни, Грифе медленно обвел глазами помещение. Кабинет, видимо, предназначался для небольших встреч, на пять-шесть человек. Он был отделан жженым деревом и кованой медью. Камин создавал иллюзию домашнего уюта.
— Все в порядке, господин Грифе, я проверил помещение, — перехватив его взгляд, сказал Миндерман.
— Ну, и?..
— Два микрофона я нашел сам, третий показал этот малый, что нас привел сюда. Он наш человек. Гарантирует, что больше ничего нет.
— Ну что ж, я полагаюсь на вас, хотя бы потому, что вы заинтересованы в этом не меньше меня, — холодно заметил Грифе. — А теперь, господа, я хотел бы сообщить, что вашей работой недовольны. Мы передоверились вам, полагая, что имеем дело с опытными работниками, а вы чуть не сорвали операцию…
— Но, господин Грифе… — начал было худосочный Хинкман.
— Никаких «но», пока я не кончил, — резко оборвал его Грифе. — Вы что, в вермахте не служили? При такой дисциплине вы никогда не сделаете карьеры.
Итак, я продолжаю, операция была поручена вам, а вы ее поставили на грань срыва. Какой идиот мог придумать этот ход с бутылкой бургундского? — При этих словах тонкая старушечья шея Хинкмана побагровела.
Грифе продолжал, не обращая на него внимания:
— Стали посмешищем на всю Германию. Вместо того чтобы как следует проучить этого краснобая Биркнера, вы устроили ему отличную рекламу и в два раза увеличили тираж его газетенки. Я уже слышал, что вас подвели исполнители. Но нас, господа, это совершенно не интересует. Отвечает тот, кто получил задание. Сегодня я должен разъяснить вам нашу позицию в отношении Биркнера. Прежде всего никаких покушений с попыткой на убийство.
Лица Миндермана и Хинкмана вытянулись, на лбу образовались складки растерянности и недопонимания.
— Я повторяю еще раз: никакого самосуда. Мертвый он нам не нужен. Мертвых часто любят превращать в мучеников, делают из них героев. Его единомышленники превратят смерть в свое знамя и соберут вокруг себя толпы крикунов и неразумной молодежи. Нам нужен живой Биркнер, живой, но униженный. Поставленный на колени и смирившийся, он гораздо выгоднее нам, чем распятый. Коленопреклоненный, он будет наглядной демонстрацией бессмысленности всякого протеста против нашего движения.