Класс оживился, это уже было интереснее, ибо каждый становился участником увлекательной игры.
— Как называется твое отечество? — Реннтир указательным пальцем показал на сидевшую за первым столом белокурую девочку.
— Германия.
— Говорят, что у немцев нет любви к своему отечеству. Что ты думаешь об этом?
— Я люблю мое отечество. Во время войны настоящие немцы неохотно бежали из своей страны, и большинство из них снова вернулось на родину.
— Каковы отличительные черты немцев? — Палец Реннтира уже указывал на ее соседа.
— Они прилежны, красивы, отличаются твердостью характера и не очень темпераментны. Они любят порядок и свое отечество.
— Как ты думаешь, какие немецкие государственные деятели больше всего способствовали тому, чтобы Германия пользовалась уважением и авторитетом?
— Бисмарк и Аденауэр.
— А ты? — Указательный палец Реннтира словно пригвоздил к месту Ойгена Шильда, маленького мальчишку в очках, сына директора местной библиотеки, бывшего узника Бухенвальда.
— Я восхищаюсь людьми, которые во времена гитлеровской диктатуры, рискуя жизнью, восставали против Гитлера, чтобы спасти в своем отечестве то, что еще можно было спасти.
Класс притих. Каждый прекрасно понимал, что это был вызов учителю. Краем глаза Реннтир заметил, как сжались кулаки у Загенса, а Вейс даже привстал со своей скамьи.
— Так, так, — как можно спокойнее произнес Реннтир, постукивая костяшками пальцев по столу; — А как ты относишься к тому, чтобы в классе был вывешен немецкий флаг?
Это была уже настоящая западня для Шильда.
— Я против этого, — мальчик выпрямился во весь рост и, казалось, даже привстал на цыпочках, чтобы казаться выше. — Ведь школа не является политической организацией. Это произвело бы впечатление какой-то заносчивости. Германии действительно не следует так хвастаться.
— Ну, а ты как считаешь, Рольф? — Реннтир круто повернулся к Загенсу, не предложив сесть Шильду.
— Если в классе висит немецкий флаг, то тем самым мы всем открыто демонстрируем, что не относимся с безразличием к нашему отечеству. — Рольф вызывающе взглянул на Шильда. — И если в класс зайдет какой-нибудь чужак, ему не придется думать, что мы стыдимся быть гражданами нашего государства.
— А мне это напомнило бы времена Гитлера. Тогда тоже повсюду вывешивали свастику, — вдруг заявил Шильд.
— Молчать! Я не разрешил вам говорить! — заорал вдруг побагровевший Реннтир.
Звонок выручил Шильда и Реннтира.
Все бросились из класса. Реннтир собирал свои вещи в портфель. К нему подошли Загенс и Вейс, оставшиеся в классе.
— Ну, что скажете? — не подымая головы, буркнул Реннтир. — Не думал я, что и в вашем классе есть такие трухляки.
Загенс и Вейс сконфуженно молчали, как будто они были ответственны за воспитание Шильда. Реннтир, не глядя на них, молча вышел из класса.
…На следующий день Ойген Шильд не явился в школу. Его отец позвонил директору Зальцману и дрожащим голосом сообщил, что мальчика вечером жестоко избили неизвестные парни и его в тяжелом состоянии доставили в больницу. А ночью кто-то мазутом написал на стене их дома: «Любовь к отечеству требует жертв».
Ойгена навестил в больнице журналист из местной газеты, и он рассказал ему о последнем уроке, который, по его мнению, был причиной избиения. Журналисты пришли в школу и долго беседовали с учениками восьмого класса, в котором Реннтир преподавал историю. В результате в газете появилась статья о методах преподавания господина Реннтира, который искаженно трактует историю, умышленно замалчивая преступления национал-социализма как против своего народа, так и против человечества. В доказательство в статье приводились данные следующего опроса среди учеников школы. Половина из них вообще не знали, кто такой Гитлер. На этот вопрос были даны такие ответы: президент Австрии, сын простых людей, он был тем, кем после войны был Аденауэр. Один из опрошенных написал: «Был идиотом». Только трое из двадцати восьми знали точно, с какого по какой год господствовали гитлеровцы в Германии, другие отвечали: с 1921 по 1944 год или с 1914 по 1944 год. Большинство же не сумели дать конкретных ответов. На вопрос о государственном устройстве «третьего рейха» некоторые назвали гитлеровский строй демократией, империей или же социальным государством, более половины не смогли дать никакого ответа. Только каждый второй имел весьма смутное представление о том, что собой представляли концентрационные лагеря.