Биркнер молча смотрел на них. После паузы, которая показалась Грифе нестерпимо длинной, он лишь слабо покачал головой. Чувствовалось, что он сильно ослабел и не падал только потому, что его крепко держал за плечо здоровенный парень с тупым выражением лица.
Грифе стало немного не по себе, и он махнул рукой.
— Уведите, — бросил рыжий.
Биркнера вывели. Грифе налил полный стакан виски и залпом выпил. На палубе послышалась крепкая ругань, шум и всплеск воды. Рыжий выскочил и тут же влетел совершенно растерянный.
— Биркнер за бортом!
— Что такое? — заревел Грифе.
— Он плюнул в лицо конвоиру. И тот не выдержал, сбил его с ног ударом кулака. Но не рассчитал, и Биркнер перелетел через борт.
— Идиоты! Что вы наделали? Срочно шлюпку на воду и вытащить его.
— Бесполезно, господин Грифе. У него связаны руки, и он как камень пошел на дно. А течение его уже утащило далеко.
— Срочно всем покинуть судно.
Грифе вскочил в соседнюю каюту, где остался его пиджак. В каюте светился глазок радиоприемника, и голос диктора вещал: «А теперь послушайте краткую запись выступления Фридриха Тилена, председателя НДП, на митинге, который состоялся сегодня в заключение работы съезда и на котором присутствовало более пяти тысяч человек».
Грифе на минуту остановился и застыл на месте. Раздался знакомый напыщенный голос Тилена:
— Мы, национал-демократы, в соответствии с нашими убеждениями поддерживаем парламентскую демократию… Мы объявляем себя сторонниками основного закона Федеративной Республики Германии, так как он создает предпосылки для обеспечения жизненной демократии в Германии…
Грифе выключил радиоприемник и выскочил из каюты.
Поиски друга
Хорст Вебер два дня не находил себе покоя. Буквально в течение каждого получаса он звонил Вальтеру, но телефон молчал. Слабое беспокойство, появившееся вначале, росло с каждым часом, вызывая тысячи самых невероятных предположений, догадок, подозрений. Наконец, к вечеру второго дня, когда он опросил всех друзей и знакомых Биркнера и нигде не смог получить о нем никаких сведений, первоначальная неясная тревога окончательно уступила место твердому убеждению, что с Вальтером что-то стряслось. Хорст метался, растерянный, не зная, что предпринять. Более всего его мучило то обстоятельство, что не с кем было посоветоваться. Знакомые Биркнера успокаивали его, заявляли, что Вальтер явится через день-другой из какой-нибудь загадочной поездки. Все привыкли к его непоседливости и неожиданным предприятиям. Иные, может быть, и сами подозревали что-то недоброе, но продолжали успокаивать и себя и других, чтобы не доставлять дополнительных хлопот. В эти дни Хорст, как никогда, убедился, что многие люди окружили себя панцирем бодрячества и спокойно устроились в своей обители, предпочитая, чтобы им никто не досаждал в их размеренной растительной жизни — ни друзья, ни обстоятельства, ни собственная сонная совесть. Были и такие, кто даже осуждал Хорста за его беспокойство, за то, что своими вопросами он искал их сочувствия и пытался сделать их возможными свидетелями предполагаемого несчастья. Редактор «Ди Глокке», которому он позвонил и высказал свои опасения по поводу Вальтера, громко заорал в ответ:
— Вы плохо знаете Биркнера! Он сейчас где-нибудь откапывает отличный материал и еще удивит всех очередной сенсацией.
За уверенным тоном редактора пряталась явная досада на Вебера, который пытался вовлечь его в переживания и опасения, не входившие в круг его обязанностей и не запланированные в распорядке его дня.
И Вебер решил действовать в одиночку. Он должен отправиться на поиски исчезнувшего друга. Это для него было абсолютно ясно. Оставалось решить главное — где искать Вальтера.
Хорст перебрал в голове все возможные варианты, постарался вспомнить планы Вальтера, о которых тот ему говорил. Но на ум не приходило ни одной толковой идеи.
Жена Вебера, толстушка Матильда, с беспокойством наблюдала за мужем. Его поведение внушало ей опасения.
— Хорст, ты опять потерял голову из-за своего Биркнера.
Вебер не отвечал, листая телефонный справочник.
— Тебе наплевать, что говорит твоя жена. Дружки для тебя значат больше, чем семья, — начинала злиться Матильда.
— Успокойся и не говори глупостей, — стараясь не заводиться, ответил Хорст.
Но не тут-то было! Матильда открыла огонь из всех видов оружия, упрекала его в душевной черствости и равнодушии, в забвении интересов семьи и прочих смертных грехах. Дело кончилось тем, что Хорст вспылил, наговорил ей ответных «комплиментов» и выскочил из дому. Когда он, побродив по улицам, успокоился и вернулся обратно, застал жену в слезах и истерике. На столе лежали два аккуратных белых конверта на имя Матильды Вебер, а рядом небольшие исписанные листки бумаги.