Но Вебер остался в Ульме. Он узнал адрес фрау Линдеман, работавшей в городской библиотеке, и отправился на розыски Ганса Краузе. Для него, как и для Вальтера, неясным оставался вопрос, как и и кем была устроена ловушка в «Донизль» и почему о встрече Краузе и Биркнера было известно тем, кто организовал на них охоту.
Домик фрау Линдеман находился на окраине Ульма, на тихой улочке, спрятавшейся в тени старых роскошных лип. Перед домиком был крохотный палисадник, усаженный кустами роз. За домом виднелся небольшой садик и огород, на которых обычно любят возиться служилые люди, вышедшие на пенсию.
Калитка была закрыта. Вебер позвонил. После долгого молчания раздался тихий треск и хрип в мембране, вделанной в калитку, и он услышал женский голос:
— Кто там?
— Я хотел бы повидать фрау Линдеман по личному делу.
Вебер назвал себя. Возникла пауза. У Хорста было такое впечатление, что его украдкой рассматривали из окна домика. Наконец калитка открылась.
Прошло не меньше получаса, прежде чем Краузе открылся Веберу. Он долго, пытливо разглядывал его, задавал вопросы. Решающим оказался, видимо, все-таки рассказ о том, как он наблюдал за беседой Краузе и Биркнера и как его соседи спровоцировали драку.
Вебер рассказал Краузе о том, как они вместе с Биркнером более года разыскивали его.
Хорсту показалось, что Краузе при этом несколько смутился. После некоторого молчания он сказал:
— Поверьте, господин Вебер, мне надоело все до чертиков. До этой драки в «Донизль» я еще на что-то надеялся, думал своим посильным участием бороться против спрятавшихся нацистов. Но что из этого получилось? Я опять попал в больницу с переломанными ребрами. Меня отделали так, как в былые времена в гестапо. С единственной разницей: раньше били в официальном государственном помещении, били медленно, открыто, находясь при служебных обязанностях. И после очередного мордобоя вели в камеру, а если не мог двигаться — в тюремный госпиталь. Сейчас бьют втихую, торопясь побольше поддать сапогом в поддыхало и удрать с места расправы. После этого тебя доставляют на машине в официальное учреждение — больницу, где тебя выхаживают доктора в белых халатах, твои соотечественники, такие же, как и те, кто перед этим с животным наслаждением избивал тебя. Я не могу больше бороться. Я бесконечно устал, я слабый, маленький, одинокий человек. И все мы слабые одиночки, которым ничего не стоит свернуть шею.
Ганс Краузе безнадежно махнул рукой и уставился в окошко. Вебер помолчал вместе с ним, потом осторожно, но настойчиво спросил:
— А как случилось, что они узнали о вашей встрече с Биркнером?
— Меня тоже волновал этот вопрос, — сказал Краузе. — Я все время в больнице переживал, что подумает обо мне господин Биркнер. У меня были определенные подозрения. Когда меня навестил один друг из Объединения лиц, преследовавшихся при нацизме, он подтвердил мое предположение, что телефон нашей организации подслушивался. А я, старый осел, которого, видимо, ничему не научил Бухенвальд, не мог сообразить этого и вел разговор с господином Биркнером из нашей конторы. Кстати, он, наверное, не может мне простить этого?
Вебер внимательно посмотрел на Краузе. Но, судя по всему, старик был искренне растроган.
— Биркнер искал вас. Очень долго. Тринадцатого числа он выехал в Ульм на ваши розыски — и исчез. Как в воду канул…
При этих словах мертвенная бледность покрыла впалые щеки Краузе.
В плену подземелья
Очнулся Роланд от холодной сырости. Он с трудом открыл глаза. Сознание медленно возвращалось к нему после долгого и неизвестного отсутствия. Что-то больное и неуклюжее мешало ему во рту. Наконец он сообразил: это был его собственный язык, рассеченный от удара в челюсть. Мысли в голове ворочались медленно и болезненно. Их хотелось поймать на кончик языка и выплюнуть. Но они были вязкие и аморфные и никак не поддавались. В конце концов Роланду удалось собрать их вместе, как мокрую, вязкую глину, и слепить нечто примитивное и бесформенное, отдаленно напоминавшее один-единственный конкретный вопрос: «Где я?»
Мрачное, сырое подземелье давило на него и лишало способности ориентироваться. Но организм не сдавался и находил все новые и новые потайные закрома, где хранились последние остатки сил. Это был неприкосновенный запас на случай непредвиденных критических обстоятельств.
Эти силы, найденные в последний момент, вливались в ослабевшее тело, заставляли его двигаться и сопротивляться.