Роланд не знал, сколько дней он провел уже в подземелье. Сюда не проникали ни свет, ни звуки, и течение времени, казалось, остановилось, как река, скованная льдом. Он знал, что где-то в глубине под толщей льда так же, как прежде, текли воды, но на поверхности была застывшая мертвая зыбь. Умом он понимал, что время не замедлило свой бег, оно так же, как и прежде, отсчитывает секунды, минуты и часы; но чем дальше уходил от него тот яркий солнечный день, когда он на мгновение увидел Эрику и искаженное злобой лицо Дитриха, тем труднее ему было убедить себя в том, что время существует. Оно представлялось ему теперь в виде огромных старинных часов, помещенных в глубокой пещере. Часы состояли из множества колес и колесиков разной величины. Одни из них вращались медленно, другие быстрее, а самые большие делали едва уловимое движение. И если долго и пристально смотреть на эти большие зубчатые колеса, они совсем перестают двигаться, как будто взгляд, словно паутина, опутывает их и тормозит вращение. В пещере было темно и сыро, и Роланда часто охватывал страх. Сырость легко могла поразить часовой механизм, нарушить его тонкий, размеренный ход и прекратить бег времени. И тогда он знал: наступит полный мрак и небытие, потому что вне времени нет жизни. Иногда ему украдкой удавалось пробраться в пещеру к гигантским часам, и он осторожно смахивал с них пыль и протирал бесчисленные колеса и колесики. Это был изнурительный труд, отнимавший все его силы, изматывавший его так, что он терял сознание. А когда он приходил в себя, его усталые руки, прикованные цепями, безжизненно свисали со стен, как старые плети.
Муки жажды достигли предела. Сухой, шершавый язык больно обжигал нёбо. Роланд давно уже насухо облизал кусочки стены с обеих сторон, куда он мог дотянуться. Приближалась агония…
В этот момент под сводами подземельного зала послышались глухие шаги. Для слуха Роланда, отвыкшего от всех звуков, шаги чудились поступью тяжеловеса-великана. Темная фигура, закутанная в балахон, приблизилась к нему и молча приставила к губам флягу с водой. О, какое это было блаженство! Прохладные струи воды упали на горячие губы и спасли его желудок, который неминуемо должен был расплавиться. Жадными глотками он пил чудодейственную влагу, и она возвращала его к жизни. Таинственный посетитель поднес к его рту тюбик и выдавил питательную пасту. Они были «гуманны». Они не хотели, чтобы он умер. Они желали продлить его мучения.
Роланд слизал с верхней губы капли драгоценной воды. Жажда теперь мучила намного сильнее.
— Еще! — умоляюще прошептал он.
— Еще будет, когда придет раскаяние, — ответила маска, и Роланд узнал голос Фрица Радке по прозвищу Хорек.
Роланд вспомнил: Фриц, как тень, всегда следовал за белобрысым Дитрихом и послушно выполнял все его указания. Между ними существовали какие-то странные отношения, напоминавшие рабскую преданность невольника, с детства приставленного к своему господину. Дитрих никогда открыто не показывал свою власть над Фрицем, но болезненное подчинение последнего первому ощущалось всегда. Фриц отличался хитрым и боязливым характером, наглой подловатостью натуры и полнейшим отсутствием жалости к животным. Он проявлял свой садизм втихомолку, исподтишка, чтобы это не было известно другим. Однажды его застали за избиением кота, которого он посадил в нейлоновую сетку и подвесил к потолку. Он бил кота ремнем, видимо, очень долго, так что даже сам выдохся. Когда товарищи по общежитию вошли в его комнату, он стоял с ремнем в правой руке, вытирая левой, пот со лба, и глядел странными, блуждающими глазами на затравленное животное. Оказалось, кот сожрал кусок колбасы, и ему очень дорого обошлась такая неосмотрительность. Против своих товарищей Радке подличал тихой сапой и заблаговременно удирал в кусты, когда чувствовал опасность. Прозвище Хорек, данное ему за характер и маленькие хитрые глазки, прочно укрепилось за ним с первого курса.