То ли волшебное слово «гулять», то ли тот факт, что хозяйка решила сделать это без него, всё же подняли Бонда с пола, хотя и с недовольным фырканьем.
— Хороший пёс, — похвалила его она, доставая поводок из тумбочки в коридоре.
За воротами участка царила тишина. Ни разу за прошедший здесь месяц она не видела, чтобы кто-то снял дом хотя бы на день. Не было здесь ни шумных компаний друзей, ни семей с детьми, ни влюблённых пар, от вида которых она снова бы налила себе вина и громко разрыдалась, уже лёжа в кровати, ни даже таких одиночек, как она. Только в самом конце улицы, у леса, жил Егор Валентинович, высохший старик лет ста. Фамилию она его не знала, да и не интересовалась особо. Он отчего-то сразу невзлюбил её и Бонда. Видимо, ему нравилось доживать свой век в гордом одиночестве и соседей он не привечал. Лена ни разу не видела, чтобы к нему кто-то приезжал или он сам куда-то ездил, она даже не знала, есть ли у него вообще машина. Участок старика был скрыт высоким зелёным забором, за пределы которого он едва ли выходил, а если и выходил, то только чтобы одарить идущих на прогулку Лену и Бонда взглядом, полным презрения, и цокнуть языком.
Бонд, обычно трусивший впереди неё, теперь же плёлся как на убой и нарочито долго обнюхивал каждый куст.
Миновав участок деда Егора, который, как по мановению волшебной палочки, появился на улице и «поприветствовал» их своим обычным способом, она прошла ещё немного и наконец вдохнула полной грудью свежий воздух. Места здесь были живописные. Вроде бы обычный лес, каких полно на Урале, но было в нём что-то… такое. Возможно, сказывалось почти полное отсутствие людей. Лене это даже нравилось, поскольку можно было насладиться абсолютной тишиной, периодически прерываемой щебетанием какой-нибудь птички или лаем Бонда, учуявшего ежа или ещё кого-то, кто здесь обитал.
Уральский лес был богат животными, но, по заверениям Андрея, хищников вроде медведя или волка здесь не водилось.
Лена, как обычно, двинулась по уже знакомой дорожке, когда почувствовала сильное сопротивление. Обернувшись, она увидела Бонда, который встал как вкопанный. Пёс изо всех сил упирался лапами в сухую землю, пятясь и виновато глядя на хозяйку, словно говоря ей: «Прости, подруга, но сегодня я туда ни ногой». Лена снова потянула поводок на себя, но пёс только сильнее вдавил лапы.
— Бонд, да что ты… — начала она было недовольно и осеклась.
Егор Валентинович всё ещё стоял на улице и смотрел на неё. Хотя нет — «смотрел» звучало слишком нейтрально. Он буквально впился в неё взглядом, и хотя их разделяло расстояние, Лена могла поклясться, что глаза у него были совсем чёрные и выглядели как две пуговицы на иссохшем лице. Смотрел он не зло или брезгливо, как обычно, а словно ожидая чего-то, даже голову наклонил — как бывало, наклонял её Бонд, когда слышал знакомое слово. И без того тонкие губы были сжаты, но издалека напоминали улыбку, и казалось, что старик сдерживает смешок, так и норовящий вырваться из его сухонького тельца, укутанного, несмотря на жару, в свитер грязно-серого цвета.
Где-то по дереву застучал дятел и быстро затих. Подул лёгкий ветерок, всё же сумевший раскачать пару тоненьких стволов деревьев. Те заскрипели, словно плохо смазанная дверь. В нос Лене вдруг ударил запах сырости и гнили, совсем не соответствовавший такому жаркому дню. Впрочем, запах этот быстро исчез, словно поняв, что он тут лишний.
Может, собака почувствовала какое-то дикое животное? Вроде Марина говорила, что тут должны водиться лисы, кабаны и даже, вроде как, олени, но сама Лена за почти месяц своего пребывания никого так и не увидела. Пока она могла лишь периодически наблюдать за коршунами, кружившими над гущей деревьев и выискивающими свою очередную жертву.
Бонд снова начал тянуть поводок, пятясь и не сводя с неё своего пристального взгляда.
«А, ладно, — подумала девушка. — Не хочет, так не хочет, не тащить же мне его за собой». Ослабив хватку, она повернула назад. К дому Бонд побежал едва ли не вприпрыжку. Старика и след простыл. На улице всё так же стояла гробовая тишина.
В ту ночь ей впервые приснился этот странный сон.
Она чувствовала себя такой счастливой. Впервые за свои неполные двенадцать лет она наконец-то не ощущала висящего в воздухе горя и тоски. Ей было очень тепло — и не только от того, что она лежала на печке вместе с братом и сестрой, которые уткнулись ей в бока, словно котята, и мирно посапывали, — а от какого-то распирающего чувства облегчения.