Она слышала, как на улице кто-то горланил — не ругался, а что-то радостно рассказывал.
«Это Митя», — подумалось ей. — «Это его голос».
Она проворно слезла с печи и выбежала из избы. Под ногами тут же начали путаться куры, громко кудахча и словно пытаясь уронить её на землю.
«Когда же это мама успела завести кур?» — удивилась она. — «Последние ведь ещё зимой передохли».
Выбежав со двора, она понеслась за угол, туда, откуда шёл голос. Нет, голоса. Теперь она явственно слышала Митьку, отца и мать, которые что-то радостно кричали, но слов разобрать никак не удавалось. Она бежала долго, очень долго, хотя дом их был в самом конце улицы и угол никак не мог быть так далеко.
Наконец она повернула и… Никого. Ни единой души. Только скособоченные заборы да дома, глядящие друг на друга тёмными и пыльными окнами.
Вдруг за её спиной послышались шаги. Шкряб. Шкряб. Шкряб. Шаги были медленные, словно идущий делал одно движение, останавливался и, спустя время, решался на второе. Так ходили старики. Дед Фома так ходил, пока ещё мог.
Ей очень хотелось повернуться и посмотреть, кто же там шагает, но тело словно сковало. Вдруг стало так невыносимо холодно, как не было никогда до этого, даже в самую студёную зиму. Она услышала тяжёлое дыхание, в ноздри ударил запах гнили и мокрых тряпок. Дыхание становилось всё громче и громче, и ей хотелось закрыть руками уши, лишь бы не слышать его, но руки не поднимались.
Наконец чьи-то губы приблизились к её уху, а по шее потекли тяжёлые капли ледяной воды, пара из которых змейкой убежала за шиворот платья, вызвав дрожь.
— Уходи, Настасья, — прошипел подошедший, и запах гнили стал таким сильным, что её начало мутить. — Уходи, пока не поздно. Никто вас не спасёт теперь, никто. Все умрут — умрут страшной смертью. А убьют их те, кого прокляли на веки вечные. Уходи. Ещё можешь…
На плечо опустилась рука, весившая словно три пуда, и Настасья только и смогла, что беспомощно посмотреть на неё. Рука была тёмно-синей, разбухшей от сырости и покрытой какими-то пятнами. Кожа свисала лоскутами, словно порванный рукав. На среднем пальце не было одной фаланги, от чего он выделялся среди других.
«Это Митькина рука», — подумала она. — «Он всегда так стеснялся её и прятал. Значит, он всё-таки…»
Она не успела закончить мысль, когда услышала пронзительный крик матери — и мир померк.
Глава 2
Следующую неделю собака продолжала вести себя странно. Утром и днём он по-прежнему бегал и резвился где только можно, не боясь заходил в лес. Вечером же он либо прилипал к веранде, либо уходил в дом до самого утра. Не сказать, что Лену это сильно напрягало, но неожиданная смена привычек всё же слегка тревожила. Бонду совсем недавно исполнилось всего четыре, и он явно ещё не достиг того возраста, чтобы менять свои привычки от старческой усталости. К тому же Бонд был последним подарком её бабушки — перед тем, как ей стало совсем уж плохо. Решено было посетить ветеринара, тем более что собаке нужна была новая прививка, а самой Лене нужно было закупиться продуктами.
— Всё с вашим медведем в порядке, — успокоил её Андрей Евгеньевич, убирая шприц. Бонда он наблюдал с щенячьего возраста и всегда называл его медведем из-за цвета шерсти и общей схожести с вышеупомянутым животным. — Парень здоров как бык, а в лесу и правда кого только нет, тем более ближе к ночи. Не хочет ходить — пусть не ходит, — припечатал он.
Обратно они возвращались после девяти. Пребывание в городе продлилось благодаря соседям сверху. Их посудомойка приказала долго жить и напоследок протекла, зацепив Ленину квартиру. Теперь на потолке красовалось отвратительно огромное пятно, к тому же успевшее вспучиться.
Из динамиков лился джаз, на небе собирались тучи, а сама Лена думала о том, что же ей делать дальше. За городом, конечно, хорошо, но не может же она вечно торчать в доме Андрея. В какой-то момент его захотят снять на выходные или, может, даже на подольше. Наверняка уже хотели, и теперь хозяин злился на Лену, которая совершенно бесплатно занимала вакантное место. Сам Андрей, конечно, ничего такого не говорил, тётя Марина тоже никак эту тему не поднимала, но на дворе был конец июля, и оставался всего месяц-полтора до окончания сезона. Потом в эту глушь уже никто не поедет — слишком далеко и тяжело выбираться. Сейчас Багрюево ещё привлекало к себе обаянием лета, но осенью оно вновь превратится во всеми позабытое место. Можно было, конечно, найти оправдание в вынужденном ремонте на кухне, который стоило начать как можно скорее, но он тоже не затянется надолго.