Вытащив самый большой нож из ящика, Лена осталась сидеть на корточках. Её взгляд метался от окна к двери, горло пересохло, а сама она вспотела так, что пижама прилипла к спине. Она очень жалела, что кухня и гостиная никак не отделены друг от друга, и сейчас её было видно как на ладони. Часы всё тикали и тикали — минута, две, три. Ужасно хотелось в туалет.
Со стороны окна в гостиной послышался скрип, и девушка моментально вскинула нож. Она ожидала увидеть свет фонарика, услышать голос и даже то, что окно сейчас разобьют. Однако ничего такого не произошло. Вместо этого она увидела, как две руки взялись за край крыши, и в следующую минуту что-то практически бесшумно с неё скатилось. Лена бы заорала от ужаса, только абсолютно сухое горло не позволило ей издать хотя бы сип.
За окном, освещаемое лишь садовыми фонарями, вниз головой свисало что-то безобразное. Лицо, если его можно было так назвать, было похоже на плесневелый изюм — сморщенное, старое, измождённое; кое-где кожи не было, из-за чего виднелись части костей черепа. Больше всего на нём выделялись абсолютно красные глаза, запавшие так глубоко, что даже в ночи было видно пространство между глазным яблоком и самой глазницей. Рот без губ растянулся в дикой гримасе, словно уголки рта пришили к скулам, и теперь он никак не мог вернуться в своё изначальное положение, оголяя при этом хоть и порядевшие, но довольно длинные и острые зубы. Обрамляли всё это сваленные патлы разной длины — где-то короче, где-то длиннее, такие грязные, будто их окунули в подсолнечное масло. Взгляд существа безумно метался из стороны в сторону, пытаясь высмотреть что-то — или, скорее, кого-то — в комнате, пока наконец не был направлен вниз, прямо на Лену. Тут его рот растянулся ещё шире, стремясь к ушам, и из него вырвался рокот, переросший в рык — тот самый рык, который она слышала в спальне. Одна рука отцепилась от крыши и врезала по окну. Удар был такой силы, что стекло задребезжало, после чего раздался невыносимый скрежет, заставивший девушку закрыть уши. Жёлтые когти были местами поломаны, но всё равно умудрились оставить за собой борозду. Прыжок — и вот оно уже стоит на полу веранды. Рычание переросло в рёв, из уголков рта текла слюна, удары перемежались со скрежетом когтей, теперь уже обеих рук. Сердце Лены грохотало, в глазах потемнело и резко перестало хватать воздуха. Теперь она не просто потела — она чувствовала, как пот ручьями струится по её спине и уходит за пояс пижамных штанов.Продолжая сжимать нож, она бездумно шарила свободной рукой по столешнице, пытаясь найти на ней что-то ещё для защиты, и нечаянно смахнула стакан с водой, оставленный перед сном. Раздался звон разбитого стекла, ноги обдало брызгами. Существо же, кажется, ещё больше распалилось и заревело громче. Его трясло то ли от злости, то ли от возбуждения: впавшая грудь ходила ходуном, глаза едва ли не вращались. Тут оно сжало руку в кулак, разогнало её и врезало по окну так, что рука по локоть оказалась на кухне. Она заметалась из стороны в сторону, разрываемая остриём стекла, но казалось, что существу было плевать на это. Она заметалась из стороны в сторону, разрываемая остриём стекла, но, казалось, существу было плевать на это. Оно только попыталось просунуть другую руку, чтобы сделать дыру ещё больше, когда по дому разнёсся бой часов — столь оглушительный, словно били в огромный церковный колокол. Костлявые конечности тут же исчезли, и существо на время пропало, потом появилось, снова исчезло, появилось — и вновь пропало. Лена вдруг поняла, что оно корчится, сгибается от боли пополам, а вместо рева или рычания из его нутра теперь не вылетало ни звука.
Тут из глубины дома раздался грохот. Пулей влетев в гостиную, Бонд кинулся в атаку. Громко лая и огрызаясь, он бросился прямо на окно. Нечто едва обратило внимание на собаку, а часы всё били и били. Всё-таки сумев взреветь напоследок, оно перескочило через перила веранды и исчезло в темноте.
Погавкав ещё какое-то время, Бонд наконец умолк и сел, не отрывая взгляда от окна. Лена же отмерла и, словно во сне, прошла прямо по осколкам, которые тут же впились в мягкую кожу её ступней и вонзились в подушечку большого пальца правой ноги. Не замечая ни боли, ни собственных кровавых следов, она посмотрела на улицу, где теперь никого не было, после чего вернулась в спальню и легла на кровать. Свернувшись калачиком, девушка так и пролежала до самого утра, сжимая в руке нож и прислушиваясь к каждому шороху, периодически вздрагивая от боя этих дурацких часов.