Но как раз сейчас Диана поманила Иоли и стала что-то тихо ей говорить.
Через час Диана закончила купание и сидела в своей комнате у очага, одетая лишь в тончайшую короткую рубашку, а Флоранс приводила в порядок ее волосы. Это было нелегкое дело - высушить и причесать великолепную гриву вьющихся локонами волос, сплетенную, казалось, из серебристо-лунных и бледно-золотистых, как у зимнего Солнца, лучей.
- Сегодня вы, госпожа, набрали где-то сосновых иголок даже больше, чем обычно!
- Ну это же ясно. Я ведь говорила, что потеряла шлем.
- Зато сохранили свободу! Ах, как мы боялись за вас! И ведь вы были на волосок от такой опасности! Это вам повезло, что он не знал вас в лицо.
- Мог бы и запомнить! - сердито фыркнула Диана. - Он видел меня не только на постоялом дворе, но и раньше!
- Это когда вы были ребенком, госпожа? Да как бы он вас узнал?
- Разве это так трудно?
- Конечно. Ему самому тогда сколько было, лет шестнадцать? В этом возрасте парни на десятилетних девочек не глядят, им другое подавай! Но вот теперь он бы вас сразу заметил.
Она немного отошла в сторону, чтобы полюбоваться делом своих рук. Волосы Дианы блестели и источали приятный аромат, ниспадая до самых бедер, как драгоценный плащ.
Даже странно, как этот барон Родерик ее не увез и не уложил к себе в постель?
Раздался негромкий стук в дверь, и на пороге появилась Иоланда с маленьким кувшинчиком в руках.
- Проходи, - сказала Диана. - Я буду благодарна, если поможешь мне.
Она рассказала, что наставила синяков, свалившись сегодня на всем скаку с лошади. Но доверить лечение Аделине - это навлечь на себя целый град упрёков. Старая служанка из любви к своей деточке ещё упросит Рауля не отпускать ее на прогулки верхом, а уж о набегах и подавно придется надолго забыть...
- Вот поэтому я и прошу тебя намазать эти ушибы чем-нибудь, желательно не очень вонючим! И, конечно же, ничего не говорить Аделине.
Диана велела Флоранс закрепить ее волосы повыше и скинула рубашку, показывая, где нужно обработать.
- Ну а ты, - спрашивала Диана, пока Иоли смазывала ее целебной мазью, - чем занимаешься ты, пока мой брат в отъезде?
- Готовлю целебные снадобья, - ответила та, - и читаю.
- Понятно. Читаешь, надо полагать, тоже об их приготовлении?
- Не только! Я хочу понять, как лечат не только тело, но и душу.
- О, вот как! - удивилась Диана. - Хочешь научиться излечивать от безумия и падучей?
- Да, это приходило мне в голову. Особенно с тех пор, как здесь нашли женщину... Ту, что отправили потом в обитель Святой Моники.
- Да, мне говорили об этом.
- У меня не идёт она из головы! Я очень хотела бы навестить ее, узнать, как она освоилась.
Диана задумалась на некоторое время.
- Мы вот что сделаем! - объявила она наконец. - Поедем в эту обитель вместе. Послезавтра, когда отлежусь немного! Ты навестишь больную, я же... Видишь ли, я хочу помолиться, возблагодарить Всевышнего, Деву Марию и, конечно, Святую Монику, за свое спасение. К тому же, я сказала барону Родерику, что направляюсь именно в этот монастырь на богомолье. Раз уж приплела святую, надо сдержать слово и поехать туда! Согласна?
Родерик все же успел поохотиться в тот день. Снова выследить вепря не удалось, но более мелкая дичь — несколько подсвинков и косуль — порадовала и помогла молодому барону снять напряжение этого дня. Но не надолго. Подъезжая вечером к замку, поймал себя на том, что опять думает о ней. Или он и не прекращал?
Вечером, идя в купальню, где все уже должно было быть подготовлено для него, Родерик даже не удивился, когда услышал слово «русалка». А о ком еще можно было говорить?
Он, сокращая путь, решил не идти по обходной галерее, а, спустившись в трапезную, пересечь ее, оттуда по коридору до купальни совсем близко.
Ужин давно закончился, женщины успели прибраться, и вот теперь несколько служанок сгрудились вокруг пожилой поварихи. Она что-то рассказывала, а девушки внимали с таким интересом, что барон остановился в дверях и невольно тоже заслушался.
— … вот сколько бед могут натворить эти проклятые Богом создания!
— И что же, никому не удавалось спастись от русалок? — спросила молодая хорошенькая служанка. — Ну, если осенить себя крестным знамением или плеснуть на нежить святой водой? Неужто так велика их сила, что даже этим не проймешь?
— Креста и святой воды они боятся, — ответила повариха, — да все равно мало толку от этого тому, кого русалка для себя изберет! Вот, к примеру, знаете вы корзинщика Бруно, что живет в деревне возле замка?
Получив утвердительный ответ, она продолжала:
— Шел этот благочестивый юноша однажды в ночное время берегом реки и увидел прекрасную деву, что плескалась под струями водопада. Была она так хороша, что он встал, словно вкопанный. А она заметила его и не смутилась даже, что он видит ее совсем нагой, а вместо этого рассмеялась и говорит: «Бруно, что же ты стоишь? Иди скорее ко мне! В моих объятиях такое счастье познаешь, что забудешь отца и мать, и весь белый свет!» И он уже совсем было поддался ее чарам и подошел к самой воде, но тут, видно, ангел-хранитель его вразумил, он и перекрестился. Перестала тогда русалка смеяться, но принялась горько плакать, а слезы вытирала своими прекрасными волосами. И сказала она: «Горькую обиду нанес ты мне, Бруно, что не остался со мною, а начал креститься. Вверг ты меня в печаль и слезы! Но не я одна горевать буду, убивайся и ты до конца своих дней!» С этими словами она исчезла в глубине. А Бруно с тех самых пор и стал таким мрачным и нелюдимым, каким вы его знаете! И иногда сидит ночами на том берегу, все на воду смотрит. Никак не дождется свою русалку! Вот потому я и говорю вам, что, даже спасаясь от них при помощи святой нашей веры, человек все равно остается несчастным. Вот какова их сила!
С этими словами она истово перекрестилась.
— И нет совсем никакого спасения? — спросил кто-то.
— Говорят, есть. Если мужчину полюбит девушка, которая прекраснее русалки, та потеряет власть над ним. Но проверить это никому не удавалось, ведь русалки гораздо красивее смертных дев.
— Ну что за чушь? — раздался резкий, властный голос. — В это могут верить только дикари!
Это сказала Бриджит. До сих пор Родерик не заметил ее присутствия, ибо она стояла отдельно от других женщин, в нише стены.
Теперь она вышла и двинулась в сторону лестницы, на ходу говоря:
— Я надеюсь, в купальне все готово для господина? Мне не нужно проверять?
— Все готово, госпожа Бриджит, — ответила одна из женщин.
— Ну так займитесь чем-нибудь! Хватит на ночь глядя рассказывать глупые истории. Ах, мессир Родерик, вы здесь! Вода для купания готова!
Последние слова, обращённые к нему, Бриджит произнесла совсем иначе — негромко и предупредительно, словно обволакивала его мягкой патокой.
— Благодарю, — ответил он, проходя мимо.
Бриджит тоже ушла. Девушки принялись за обычные вечерние дела и не слышали, как повариха шепотом сказала своей сестре, жене кастеляна:
— Хоть бы поскорее мессир выдал за кого-нибудь эту стерву! При нем-то она тихоня, сама учтивость, но жало у нее змеиное!
— Не очень-то она хочет уезжать отсюда, — усмехнулась та. — Сама не понимаешь, на что надеется?
— О Боже, да разве такое возможно?
— Трудно сказать. Но не зря покойная баронесса Розамунда недолюбливала ее. Теперь же госпожа наша умерла, и все может статься!
— Ох, верно! Мессир так молод и горяч, да ещё остался один на всем белом свете. Тяжко ему, а змея своего часа выжидает… Давно я за нею примечаю.
— Да, ему тяжко, молоденький ведь ещё! Знал бы сир Родерик о судьбе своих сестер — все легче ему было бы, а так… Уж и искал он их, и всех, кого можно, расспрашивал — все без толку. Как сквозь землю провалились.
— Если сразу в неволю утащили, то теперь их не найдешь, много прошло времени. А убитых сколько неопознанных, кого хоронили в общих могилах! Нет, лучше ему смириться, что потерял их.
— Сказать легко, а смириться трудно!
— Ах, какая милая была госпожа Герсвинда! А малышка Римберта? Ведь ей только четырнадцать было!
— Да, и обе красавицы. Все в матушку, да пребудет душа ее в царствии небесном!