А между тем, эти люди жили в близлежащем селении.
Правда, родителями крохи Алена они не были.
Крестьянин Тибо обнаружил корзину с подкидышем возле своей хибары на краю деревни.
Младенец был завернут в теплое одеяльце. Жена Тибо, Альпаида, рано постаревшая, сгорбленная тяжелой работой женщина, не проявила ни малейшей сентиментальности при виде беспомощного создания.
- У нас с тобой трое померли с голодухи да от хворей, - мрачно проговорила Альпаида, - и еще троих надо поднимать. Не оставлять же у себя еще и этого! Ты глянь, какое одеяльце! Наверно, какая-нибудь богатая блудница, будь она неладна, нагуляла и подбросила. Она будет гулять, а мы - с голоду подыхать, ее отродье вскармливая?!
Муж думал так же, но, будучи от природы не красноречив, лишь спросил, что же делать с ребенком.
- Ну как что? Придется тоже подкинуть. Можно было бы к монастырю, но до него далеко, почти целый день потратишь. Не годится. Отнесем его к ведьме Клэр. У нее есть мул, пусть она и везет, грешница старая!
- Так она, может, не согласится еще.
- Болван, ну не спрашивать же ее. Подкинем тоже. Что ей еще останется делать, как не отвезти его?
- Так сейчас, может, и отнесем, пока ночь?
- Погоди. Что это у него? Никак, медальон?
- Да, и вроде золотой.
- Его мы оставим себе и спрячем. Сразу опасно продавать, а в черный день пригодится. Не нам, так детям.
- Да, зароем за хлевом. Эх, и тупые же люди! Почему бы просто не положить c ним денег? Медальон такой приметный!
- Что да, то да. Но деньги ты мог бы пропить, а так будет сохраннее.
Она провела грубыми пальцами по изящной блестящей вещице.
- Тут вот написано что-то.
- Нам-то что с того, мы читать не обучены.
Поразмыслив, они сожгли одеяльце, оно тоже было приметным, а ребенка завернули в кусок холста.
Отец Годеран окрестил мальчика на следующее же утро, ведь не было никакой уверенности, что кто-то озаботился этим ранее.
Бездетных супругов, которые пожелали бы усыновить кроху, во всей округе не оказалось. Зато полно было таких, кому и своих детей прокормить трудно.
Можно было, конечно, отвезти ребенка в монастырь и вверить заботам монахов, но ведь всем известно, что младенцы и там умирают не реже, чем в деревенских семьях.
Так и остался малыш Ален у старой знахарки. Выкормила она его козьим молоком из самодельной соски, и Ален рос крепеньким, не хуже других детей, у которых были родные матери.
— Я помогаю! — гордо заявил малыш, складывая в отдельную кучку желтые соцветия пижмы, а в другую — белые цветы с крепкими стеблями и непроизносимым для него названием — тысячелистник.
Они с Иоли сидели на скамье во дворе.
В дом входить пока было нельзя. Там находилась посетительница. Да, именно посетительница. Назвать ее болящей или страждущей Иоли не пришло бы в голову. Слишком уж пышущей здоровьем выглядела эта дама, и слишком хорошо была одета. Да и прибыла она сюда не пешком и не на осле, как большинство окрестных жителей. Она приехала на хорошем муле в добротной сбруе, сопровождаемая несколькими вооруженными слугами. На втором муле приехал румяный мальчик-подросток, тоже добротно одетый и надменный, явно ее сын.
Слуги почтительно ждали госпожу за оградой, а мальчик сидел на скамье напротив Иоли и Алена, спесиво на них поглядывая и всем своим видом будто вопрошая, доколе ему находиться тут, в этом явно неподходящем для него обществе каких-то сопливых малолеток.
День был жаркий, и через некоторое время мальчик захотел пить.
— Принеси мне воды, девчонка, — приказал он Иоли, не поднимаясь с места.
Ей не понравился его тон, но отказывать гостю в глотке воды нехорошо, и девочка поднесла ему полную кружку.
Тот принял ее, не отрывая своего упитанного зада от скамейки, осушил, даже не подумав поблагодарить, и сунул пустую посудину в руки девочки.
— Когда просят, говорят «пожалуйста», — кротко проговорила Иоли.
— И еще — «спасибо»! — добавил маленький Ален.
Большой мальчик воззрился на них в высокомерном изумлении, как будто не люди, а скамейка, на которой он сидел, вдруг обрела дар речи и обратилась к нему.
— Не смей меня учить, девчонка! А не то прикажу слугам наказать тебя.
— Мой отец, воин Гримберт, никому не дает меня в обиду, — возразила она. — И слуги у нас тоже есть.
Мальчик немного сбавил тон, вспомнив, что, точно, к старой ведьме наведывается дочка какого-то прославленного в прошлом воина. При нем рассказывали об этом.
— А это что, один из твоих братьев? — спросил он более миролюбиво.
— Это Ален. Он сирота.
— Ясно. Значит, серв. А ты чего возишься с ним, если твой отец — рыцарь?
Вопрос застал Иоли врасплох. Ей никогда не приходило в голову, для чего кому-то помогать. Она просто помогала, и все.
Не получив ответа, мальчик окончательно убедился в глупости своей собеседницы и отвернулся от нее.
Вскоре дверь дома распахнулась, и оттуда показалась матушка мальчика. Была эта дама весьма упитанна и смотрела высокомерно. Глаза у них с сыном были одинаковые — зеленовато-желтые и круглые.
— Идем, Лауберт, — позвала дама.
Они отбыли, разумеется, не прощаясь.
— Бедный мой Лауберт! — говорила дама, уже сидя на своем муле. — Наверно, тебе и воды даже не дали эти грубые крестьяне!
— Дали, — хмыкнул мальчик. — Девчонка — дочь Гримберта, как оказалось. Ну, та самая, о которой говорят, что врачеванию учится.
— Не пристало девочке из хорошей семьи бегать к колдунье! — назидательно произнесла дама. — Тем более - чему-то учиться у нее. Как родители такое позволяют, куда катится этот мир?! Да и поглядим еще, как мне поможет снадобье, которое дала эта Клэр. Если обманула, потребую плату обратно. Так чья, ты говоришь, дочь эта тощая девчонка?