Он не знал, заснула ли она сразу в эту ночь или, как и он, долго смотрела сквозь щель в ставне на яркую, будто начищенная серебряная монета, Луну, которую лишь изредка прикрывали стремительно бегущие ночные облака.
Всё-таки это хорошо, что он везёт ее к себе! Он сможет говорить с нею и гулять в саду, и угостит ее самым вкусным на свете сидром. А этот груз, что лежит камнем на его сердце, так хочется сбросить! Пусть прошлое останется в прошлом, а он уже оплакал своих близких и хотел жить дальше.
Коллин де Шевалье
Утром, собираясь снова в путь, Родерик сказал себе, что вчера Диана была права. Пусть и только отчасти, но… Не стоило так часто упоминать о том, что она у него в плену. Но он просто был очень рад, что все так случилось, потому и хотелось говорить об этом снова и снова, и поведать об этом всему свету. Объяснить ей это? Нет, пожалуй, не надо ничего говорить. Лучше он покажет ей на деле, а не на словах, что не хочет ничем обидеть! Он сделает все, чтобы ей понравилось у него дома.
К тому же, поразмыслив обо всем ещё раз, он признался сам себе, что его вины в возобновлении взаимных набегов не меньше, чем ее. Пожалуй, даже больше. Ведь пойманы на месте преступления были его люди! И, будь на месте Дианы ее брат, да вообще любой мужчина, Родерик вел бы переговоры иначе, да и сам не стал бы без особой необходимости совешать набег. Вся беда в том, что ему не захотелось уступить женщине. Особенно такой, которую считал дикой и некрасивой грубиянкой. Он уже почти забыл, почему думал о ней так. Вспомнились слышанные им истории о том, как некоторые молодые рыцари и даже принцы влюблялись в девушек, никогда ими не виденных, просто по описанию или песням бродячих голлиардов, и преодолевали горы и реки, срывались с высоких башен и начинали войны, чтобы увидеть и покорить предмет своего обожания. Такие истории казались ему глупыми выдумками, но теперь… Вот он и сам составил мнение о девушке, не видя ее! А когда увидел, испытал всю гамму чувств, от восторга и нежности до недоумения и возмущения.
Причины восторга были понятны, стоило лишь взглянуть на девушку. Но остальное… В его семье женщины не решали мужские дела, такое было невозможно, немыслимо! Он не мог даже представить свою матушку или сестер дерзко отвечающими мужчине, а уж вести в набег воинов — нет, нет и ещё раз нет. Но теперь он напомнил себе, что баронесса Розамунда прежде носила имя Субайда и была мусульманкой, а у них покорность мужчине впитывается с материнским молоком. В мать пошли и дочери, да и барон Ансберт не потерпел бы неповиновения от женщин. Иное дело — Диана. Ведь ее отцом был Роже, чьи выходки долгие годы были для всей округи предметом пересудов, восхищения и возмущения. О матери Дианы говорили, что вроде она была язычницей, не пожелавшей познать истинную веру. Больше ничего Родерик о ней не знал. Но надо ли удивляться, подумалось ему, что девочка, предоставленная самой себе, взяла слишком много воли? И что теперь о ней думать? Вчера в дороге, да и за столом, она вела себя, как благородная дама. Но немного раньше — как настоящая разбойница, захватывающая чужое добро. Или у ручья и в заброшенной усадьбе — как обольстительная русалка, влекущая рыцаря в свои сети. Какая же она — настоящая? Вся беда в том, что он пока мало знал ее. Но теперь, когда она будет в его замке… в гостях, а не в плену! — теперь иное дело. Он узнает ее лучше и разгадает это непредсказуемое создание!
Всю оставшуюся часть пути он был сама предупредительность. Не докучал лишними разговорами, но когда Иоланда или Флоранс спрашивали о чем-нибудь, объяснял все любезно и обстоятельно. Диана ни о чем ни разу не спросила, но Родерик заметил, что она с интересом прислушивалась, когда он рассказывал о своем поместье и показывал ту или иную достопримечательность. Был ли это обычный интерес к незнакомой и очень красивой местности, или же желание хищницы узнать побольше о тех местах, которые она хотела бы разорить? О, конечно же, нет! Ей просто нравилось здесь, как и ее спутницам, и не мудрено. В лесу то и дело попадались красивые водопады, а один раз они увидели, как на небольшое, поросшее по берегам камышом озеро опустилась стая белоснежных лебедей.
Каменистая тропа то вела вверх, то спускалась в низины. Дремотно шелестели ветви деревьев, перекликались птицы, порой перебегали дорогу, выскакивая прямо из-под конских копыт, зайцы. То и дело доносилась усердная дробь дятлов. Да и сам лес, с начинающей желтеть листвой и легкими, едва различимыми паутинками в воздухе, был живописен уже по-осеннему.
Здесь были буки, каштаны, дубы, а местами высились дымчато-зеленые пирамиды старых елей.
Заросли папоротника были повсюду, и кони двигались по брюхо через это зелёное остролистное море.
Однако постепенно местность становилась все менее дикой.
Все чаще сквозь деревья были видны дымки — это стоянки смолокуров или маленькие, не больше пяти домов, лесные селения.
Попадались и деревни побольше, и обнесенные частоколом усадьбы с дозорными вышками. На некоторых частоколах были прибиты, или же торчали насаженные на колья выбеленные Солнцем и ветрами человеческие черепа.
— Так в наших местах поступают с теми, кто приходит грабить и убивать, — сурово произнес Родерик.
Через минуту он добавил уже веселее:
— А вот здесь, прекрасные девицы, на этом самом месте, воины моего деда однажды выиграли славную битву с язычниками, вторгшимися в наши владения!
Диана слышала сказания о том старинном побоище. Родерик, видимо, умышленно не стал упоминать, что те язычники были бретонцами. Она слегка улыбнулась. А он уже рассказывал историю старинного монастыря, который виднелся вдали, на холме.