Как только прозвучало «Ite, mеssa est», Белинда направилась в монастырский сад.
Там ей нравилось уединяться и подолгу сидеть на массивной, вросшей в землю скамье под раскидистой старой яблоней. Это было наиболее уединённое место в саду и, что главное, хороший наблюдательный пункт. Отсюда было видно, как монахини и послушницы, двигаясь попарно, приходят на работы, как наполняют огромные корзины спелыми плодами, а затем уносят их. Корзины были так тяжелы, что поднять их можно было только вдвоем, держась за ручки с обеих сторон. Все монахини, работавшие в саду, были крепкими и сильными, и вряд ли такая работа чрезмерно утомляла их. Но была среди них одна, что не могла справиться с подобной ношей и лишь покорно, молча помогала укладывать плоды. Наверно, такая работа была здесь не очень нужна, и добрая аббатиса поручила это женщине, просто чтобы та была чем-то занята и находилась среди людей. Это была та, которую нашли обессиленной и потерявшей память в подвалах замка Жоффруа, вернее, теперь уже Рауля.
Белинда презрительно прищурились. Один брат был жесток, и Бог весть что еще повисло камнем на его совести, второй же хочет, как видно, замолить грехи брата, да и отца. Зря старается, ибо сказано: «Грехи отцов падут на головы детей».
Белинда была не сильна в теологии и не знала, касается ли это грехов, совершенных братьями. Но если Господь и не обрушит свою кару на Рауля и Диану, то она, Белинда, сама навлечет на них несчастье.
Ей никто не мешал предаваться своим мыслям, а заодно и зорко следить за Кристиной. Она уже знала, что такое имя дали здесь черноволосой незнакомке. А как ее звали на самом деле, ещё предстояло выяснить.
— Диана, ты подвергала себя большой опасности. Ты хоть понимаешь, чем все это могло закончиться?
Рауль вернулся из поездки только этим утром, но по пути успел узнать кое-что из того, что происходило в его отсутствие.
Он был очень красив в великолепной бархатной тунике глубокого сливового цвета, с золотым обручем -. символом его баронского титула, на белокурой голове. А гнев делал его ещё прекраснее.
— Я понимаю, Рауль, что легко отделалась. Но, согласись, нельзя же было допустить, чтобы наши земли подвергались разграблению. Теперь, когда спор разрешился, я выпустила двоих пленных, которых удалось захватить на месте преступления. И им ещё предстоит выплатить нам семьдесят денье за ущерб и незаконное вторжение! Жаль, конечно, что пришлось вернуть скот, но и наше стадо Родерик тоже вернул. Я согласна с тем, что добыча моя оказалась, таким образом, маловата. Но все могло быть и хуже, вздумай Родерик назначить за меня выкуп!
— В том, что ты защищала наши владения, ничего дурного нет. Но ты так рисковала из какого-то глупого озорства! Ты могла распроститься с жизнью, неужели не понимаешь! — вспылил Рауль.
— Но ведь ты обучал меня сражаться не для того, чтобы я сидела за прялкой?
— Я обучал тебя не только махать мечом, но и думать о том, что делаешь! Как можно было, имея охрану, уйти из обители одной?! Если у тебя будет армия, ты ее оставишь в безопасном месте и пойдешь в бой одна?
И пойми, нельзя верить каждому встречному и поперечному. Это глупость, ты понимаешь?
Диана покаянно вздохнула.
— Понимаю. Да, в этом я виновата.
И тут же она своенравно, как породистый жеребёнок, вскинула голову и добавила:
— Но больше — ни в чем!
Рауль с трудом скрыл усмешку. О да, больше ни в чем. А этого, она полагает, мало?
Диана рассказала обо всем, что случилось после его отъезда, опустив лишь некоторые подробности своего общения с Родериком. Ведь эти мгновения принадлежали только им двоим.
— В будущем меня уже не заманят в ловушку так легко, — так она завершила свой рассказ.
— В ближайшем будущем — точно не заманят, — заверил ее брат. — Потому что я запрещаю тебе покидать замок. До тех пор, пока не вышьешь гобелен с изображением семи доблестных рыцарей в полный рост! На конях!
— На конях?! — ахнула она. — Рауль, ты никогда не вышивал и не знаешь, что на это уйдет год!
- Смотря как работать, - возразил он.
- Ну пусть их будет хотя бы трое!
— Ну уж нет. Их должно быть семеро.Тогда у тебя будет время подумать, а у меня будут развязаны руки. Пока ты в тиши своих покоев работаешь над гобеленом, я спокойно улажу дела с сиром Родериком.
— Уладишь! — она негодующе фыркнула. — Что там улаживать, если он и сам, благодаря встрече со мною, захотел мира?
— Видишь ли, я пока не знаю, чего он захотел, — задумчиво проговорил Рауль, прохаживаясь по комнате.
Тень его, причудливо искажаясь на каменной кладке стены, ползла следом.
— Я хочу сначала удостовериться в чистоте его намерений.
— Но разве то, что он спас меня от норманнов, и потом вел себя благородно и не воспользовался своим преимуществом, ни о чем не говорит? — удивилась она.
— Говорит. И мне странно такое благородство со стороны человека, чья семья столько лет враждовала с нашей. Видишь ли, я не видел Родерика с тех самых пор, как он выехал за ворота нашего замка. Я ничего не имею лично против него, но старая вражда легко не забывается.
— Ты думаешь, он мог притворяться? Но для чего?
— А для чего притворялась твоя подружка?
— Для своей корысти, конечно.
— Ну так и у каждого человека есть своя корысть. Что касается Родерика, то я его почти не знаю. Как и он - меня.