Отец резко переменился тогда.
Раньше все только и говорили, какой он весёлый и красивый. И это так и было. Я ведь помнила, как радостно и весело сверкали его серебристо-серые глаза, когда он играл с нами, детьми! Он подхватывал нас по очереди на руки и подбрасывал высоко-высоко, а мы восторженно хохотали. Отец заразительно смеялся вместе с нами и придумывал все новые и новые забавы. А уж если он начинал показывать нам, какие звуки издает разъяренный медведь-шатун, когда на него накидывается свора собак, то мы, дети, вопили от восторга и ужаса одновременно и лезли под стол, но просили показать ещё и ещё!
Отцу было 28 лет, когда мы остались вдвоем. На лбу его пролегла тогда глубокая морщина, а в густых каштановых волосах появились седые нити. И больше он не смеялся, а глаза из серебристых стали свинцово-серыми и мрачными, как грозовое небо. Зато на его столе я часто видела бутыль вина, и каждое утро она оказывалась пустой.
Бабушка умоляла его, грозила, кричала. Один раз я видела, как она стояла на коленях перед ним. Тщетно. Тут растерялась даже она, грозная Элинрата, еще на моей памяти лично водившая воинов в бой и умевшая орудовать секирой не хуже любого из них. Впервые в жизни ей что-то оказалось неподвластно.
Был пасмурный осенний вечер, когда я услышала, как наша служанка сказала кому-то:
— Барон медленно умирает!
Оставшись незамеченной в оконной нише, я похолодела от ужаса.
Мой папа тоже умрет? Это же так страшно! И как же тогда я?
И я решила пойти к нему.
Было уже совсем поздно, но в покоях его не оказалось. Я поднялась на смотровую площадку.
И там увидела моего отца.
Вернее, сначала, в сгущавшейся вечерней мгле, только услышала.
Он стонал, как смертельно раненное животное. И, что особенно страшно, бился об стену. Даже, кажется, в своих муках пытался ее грызть. Но физическая боль, которую он себе причинял, все равно не могла сравниться с болью души.
Я и сама ощутила такую боль, что закричала. И бросилась к нему.
— Не умирай, не надо, не умирай! - кричала я сквозь слезы. — Папочка, не умирай!
Он, похоже, сильно испугался тогда.
Потом он отнес меня в спальню и даже не ругал служанок, оставивших меня без присмотра. Просто велел им уйти и сам уложил меня, и сидел рядом всю ночь.
— Ты не умрёшь? — спросила я.
— Нет! — твердо ответил он.
Но я не выпустила его руку из своей.
— Поклянись рыцарской честью!
Он поднялся и положил руку на эфес своего меча.
— Клянусь рыцарской честью.
И только тогда я заснула спокойно. Я знала, что отец не солжет.
После этого отец взял себя в руки. О нет, он не сделался снова весёлым, но пить перестал и начал появляться на людях.
Правду говорят, что не жалость, не уговоры и молитвы, а суровый долг, войны, опасные дороги и прочие лишения благотворно влияют на мужчину в горе.
Начавшаяся вскоре война на время разлучила нас, а вернулся он более спокойным и смирившимся с потерей. Ведь все в руках Всевышнего!
Помимо завоеваний, его все больше увлекала политика. Ничего удивительного, при его уме!
Но теперь у него появилась новая забота. Это была я.
Отец хотел дать мне достойное знатной девицы воспитание, и в то же время оградить от всех опасностей.
Казалось бы, чего проще, ведь мы имеем отлично укреплённый замок и богаты, а это в наше время решает если не все, то многое.
Но была ещё и моя бабушка! У нее масса неоспоримых достоинств, но отец говорит о ней так:
— При всем моем почтении, мама, вам больше пристало вести в атаку армию, чем заниматься воспитанием юной девицы.
Она, похоже, обиделась на эти слова, но отец все равно решил по-своему. Он отправил меня к урсулинкам, сам уехал на очередную войну, бабушку же оставил управлять замком и землями.
Мне неплохо жилось в монастыре. Урсулинки были добры, матушка Корнелия справедлива и в меру строга.
Девочки-воспитанницы были мною поделены на три категории. Первые жили в монастыре с малолетства, не собирались его покидать, не ведали иной жизни и готовились к постригу, который, впрочем, не сильно изменил бы привычное для них существование. Это были кроткие и спокойные создания.
Вторые — это такие, как я, кого поместили сюда лишь на время, дочери воинственных отцов, уже просватанные за знатных магнатов. Да, я была ведь тоже к тому времени просватана за сира Гуго, боевого товарища моего отца. Это обычное дело, и только в сказках девушка всегда выходит за молодого и красивого принца.
Я никогда не стала бы перечить отцу в вопросах брака, а роскошь и богатство, среди которых я выросла, был готов обеспечивать и мой будущий супруг. А потому он меня устраивал.
Да, я ещё не сказала о третьей категории. Это были девушки, не имевшие приданого и потому вынужденные со временем принять покрывала монахинь, но всем сердцем противившиеся такой доле. Среди них была Фастрада. О, она ужасно завидовала мне, да и всем, кому, как она думала, уготована лучшая участь. Она часто задевала меня, а однажды, после посещения моего отца, заявила:
— Какой у тебя красивый и ещё не старый папа! Мой куда как гаже, а и то нашёл себе одну молодую дрянь! Вот поглядишь, и твой найдет... ну, или его найдут! И тогда ты останешься здесь, со мной!
— Отец любит меня! — возразила я.
— Ха-ха! А молодую дрянь он будет любить больше, и забудет про тебя, и ей отдаст все украшения твоей матери!