- Все-таки он очень хорош собой! - негромко проговорила, обращаясь к соседке по столу, одна из дам.
Бриджит подумала было, что говорят о Родерике.
- Да, - отозвалась вторая, - тотчас видна благородная кровь легата Ацилия Глабриона, от которого Монришары ведут свой род. Я видела мессира Гастона лет пять назад, когда отец взял меня с собой на смотр войск, и могу сказать: загадочным образом с годами он стал только лучше!
- О Пресвятая Дева, все говорят, что он отважен в бою! Это правда, что он будет править Бретанью?
- Конечно, будет, хоть и негласно. Он будет соправителем, я полагаю. Власть герцога Урмаэлона столь зыбка сейчас, что он готов делить ее с другим, чтобы не потерять совсем!
- Я слышала, Урмаэлону не миновать войны с принцем Рудалом.
- Рудал - королевский сын, и сторонников у него хватает, но победит тот, кого поддержит Робертин! А ему не хочется постоянной войны на сопредельных землях, там ведь ещё и норманны под боком...
- А король?
- Как всегда, чего-то выжидает.
Барон де Монришар, казалось, был поглощен беседой с капелланом. Он умел скрывать свои чувства, но порой все же издали бросал взгляд на Диану, и тогда в серых глазах вспыхивала яркой молнией ревность.
Шум среди собравшихся нарастал, и Диана начала проявлять беспокойство. Уже не раз взор ее был обращен к входу.
- Мессир барон Рауль! - наконец объявил Гундобод.
Диана видела, что ее приказ выполнен: Ромнульфа за столом не было. А все-таки на минуту стало не по себе. Но волновалась она напрасно. Двое воинов, что допрашивали бандитов, были предупреждены о необходимости молчать об услышанном. И молчали.
Что ж, она могла быть довольна своей ученицей. Иоли пришла сюда сейчас, хотя не трудно было догадаться, как сжимается от боли ее сердце.
Рауль заботливо усадил подопечную и занял свое место, подавая знак к началу ужина.
Повар, у которого все было давно готово и чуть не остыло, облегчённо перевел дух и махнул рукой слугам, и они тут же цепочкой двинулись в зал с огромными подносами в руках.
В это время разразилась, наконец, гроза. Ливень и град обрушились на землю, подобно лавине, смывая все - кровь, гарь пожара, страх и боль.
Но даже такая стихия не в силах подхватить в свой поток и унести ненависть и утолить жажду мщения. Ибо такая жажда утоляется не водой, а лишь кровью.
Не только в замках, но и в хижинах люди смотрели в окна на мчащиеся по небу тучи, которые напоминали то гигантские гроздья винограда, то тучные стада овец, то трехглавых драконов...
В землянке, где жила лесная женщина Арбра, окон не было, и она по земляным ступеням выбралась наружу оглядеться, едва громовые раскаты поутихли. Дождь еще лил, и ей пришлось накинуть на голову капюшон грубой кожаной накидки. Громко звать ночью в лесу она не решалась, хоть и жила здесь с тех пор, как себя помнила.
Здесь жили и умерли ее родители, собиратели дикого меда и птицеловы, этот лес был для них всем миром, и поэтому Арбра тоже здесь жила, любила тишину и тенистую прохладу леса и тоже собирала мед и ловила птиц на продажу. И тоже боялась тех сил, что властвуют над лесом вот в такие ночи, когда проносится по небу Таранис-громовик, бог небесного огня, и поднятый его колесницей ураганный ветер гнет, ломает, а то и выворачивает с корнем огромные деревья. Есть здесь и мелкие лесные божки, или бесы, как велит их называть священник. Их нужно иногда задобрить, чтобы силки не портили и с тропинки не сбивали, и Арбра делала им подношения - медовую соту или горсть спелых ягод.
А вот ее сын бегал по всему лесу, даже ночевал там и не боялся ни грозы, ни непролазных топей, ни хищных зверей. Но людей долгое время опасался и выходил к ним неохотно. Особенно это касалось незнакомых вооруженных мужчин. Но такие давно уже не посещали их. И это было хорошо.
Хибо добывал мелкую дичь, лесную и болотную птицу и съедобные коренья, да и в ручье было достаточно рыбы, чтобы прокормиться и даже отнести на деревенский торг, выменять на соль и зерно, которое мать растирала на каменной зернотерке, чтобы получить муку грубого помола, смешать ее с измельченными кореньями, семенами и орешками и испечь лепешки. А еще лесная женщина, кроме ловли птиц, пасла и доила свою единственную козу, собирала дрова для растопки да дубила шкуры. Им хватало, много ли надо двоим. Хибо подрастал, становился с каждым днем сильнее и ловчее, добывал все больше дичи. Но и хлопот с ним прибавилось. Все дальше отходил он от дома, порой бродил несколько дней подряд. Да и мир людей начинал привлекать его. Он мог, затаившись в ветвях самых высоких деревьев, часами наблюдать за дорогой, по которой пастухи гнали стада овец, двигались торговые обозы и крестьянские повозки, запряженные волами или мулами, брели вереницы нищих и паломников, а иногда и проезжали конные отряды.