И Гастон, уже обдумавший, как водится у настоящих мужчин, что он будет говорить, несколько удивился выбору ее платья, вернувшись вечером домой.
Ужин был накрыт на первом этаже. Диана отпустила служанок, а Флоранс велела отдыхать в другом крыле особняка, где были покои для гостей.
Ей было важно, очень важно, чтобы никто не помешал ей говорить. Это было так трудно сказать, а если еще рядом будут посторонние… Она и так забудет половину речи, которую подготовила!
Диана встретила его в самом необычном из своих платьев, которое он прежде видел лишь раз. Это был наряд темно-стального плотного шелка, под который надевалось нижнее платье — ярко-алое. Так она была одета в тот летний день, когда читала вслух в саду, а он ревниво следил с галереи, как все глазели на нее!
Сейчас этот наряд чем-то напомнил Гастону доспехи. Прекрасные, изысканные, облегающие самое красивое тело на свете, но все-таки доспехи. Она не чувствовала себя уверенной здесь, с ним, в его доме? Да, наверно, пока это было так.
Здороваясь, она провела рукой по его плечу, и только тут он вспомнил, что и сам одет не очень по-домашнему, в дорогую, наглухо застегнутую тунику с оплечьем из темных гранатов.
Они сели за накрытый стол, но от волнения есть не хотелось.
Нескончаемо долго длился этот разговор. Самый длинный и откровенный с тех пор, как они друг друга узнали.
Сначала они сидели напротив друг друга.
Потом Гастон мерил комнату шагами, слушая Диану.
Потом он остановился напротив нее, а она все говорила.
Потом Диана ходила туда-обратно, алый шлейф платья сверкающим ручьем струился за нею, взволнованная речь звучала, гулко отдаваясь от стен.
Гастон сделал несколько шагов к ней, и Диана прервала свое стремительное движение, словно волна, разбившаяся об утес, когда они встретились в центре комнаты, в красноватых отсветах тлеющих угольев очага…
Они не знали, сколько простояли, соприкасаясь лбами, но еще не решаясь обнять друг друга.
— Когда ты дашь, наконец, свое разрешение целовать тебя? — прошептал он. — Уже забыла, что сама же связала меня клятвой?
— Да, целуй меня, — тихо, почти беззвучно ответила она.
Но он все равно услышал.
Ее ресницы дрогнули и сомкнулись, и он коснулся их губами. Сначала его прикосновение было легче крыла бабочки. Но, видя, что она не уклоняется, а сама идет навстречу его ласке, он стал настойчивее, покрыл короткими нежными поцелуями овал ее лица, лоб, щеки… И с восторгом почувствовал, что она наслаждается этим, и вот уже сама целует… Он взял в ладони прелестное взволнованное личико, а Диана чуть повернула голову, чтобы поцеловать его руку. Это проявление нежности тронуло его невыразимо, как не могла бы тронуть самая изысканная ласка.
— Ну вот почему раньше не рассказала мне все? — спросил он. — Когда я только приехал.
— Я не могла.
- Но почему? Другу можно рассказать многое...
- А если я хотела, чтобы ты стал больше, чем другом... и не смела надеяться на это?
Она вдруг смутилась и поникла головой.
— Ты что, плачешь?
— Нет.
Он не стал спорить, а только убрал губами слезинки с ее щек.
- Прости меня! Я не должен был оставлять тебя одну там, в зале, моя принцесса. Но ревность в тот миг помутила мой разум! Ведь ты меня прощаешь?
- Мне нечего тебе прощать, - она улыбнулась, пока ещё неуверенно.
- Я сделал тебе больно.
- Друзья иногда ссорятся, Гастон. Но ничто не мешает им забыть обиды и помириться, если оба этого хотят.
- Да, моя кошечка. Особенно если эти друзья желают наконец-то стать возлюбленными!
- Я сама была виновата, Гастон! Но больно действительно было. Я думала, что мое сердце разобьется на мелкие кусочки прямо там.
- Я понял это, когда уже бежал обратно, к тебе, милая. И если бы нашел на полу кусочки твоего сердца, то и мое не выдержало бы и изошло кровью! Но всё-таки, моя кошечка, надо было не бояться и рассказать мне все раньше! - проговорил он с ласковым упрёком.
— Я не могла, — вновь повторила она. — И еще думала — зачем, если все равно больше не увидимся?
— Прости, но мне, кажется, трудно понять твою мысль. Почему мы не должны были увидеться?
— Рассказать все… Мне было трудно это сделать, понимаешь? Наверно, всему виной моя гордыня. Тогда я думала: рассказать, чтобы разжалобить тебя, и только-то? После того, как я видела одно лишь восхищение в твоих глазах, мне не хотелось жалости! Как и лишней боли для нас обоих.
— И ты решила оставить ее всю себе?
— Ты знаешь, да. Ведь со мною так и так все было кончено, так я думала. Уйти из твоей жизни, чтобы ты забыл меня и избрал, наконец, себе жену.
— А ты? Ты была бы одна?
— Ты же знаешь, у меня есть родные.
— Я про другое, и ты тоже это знаешь. Ты хоть понимаешь, как я соскучился по тебе?