Чем больше думаю обо всем, что здесь случилось осенью, тем больше начинаю сомневаться в ее предательстве. Мы знаем теперь, что два таких враждебно настроенных человека, как Белинда и Бриджит, были знакомы, а значит, могли сговориться. Конечно, это тоже лишь предположение, но... Но почему я так сразу поверил в виновность Иоли? Диана искала какие-то доказательства. Но ей-то самой они были не нужны, она искала их для меня. И я сидел и ждал, когда они найдутся! А ведь мог поверить Иоли просто потому, что люблю.
Брат Гонтран, уезжая обратно в Париж, сказал:
- С ума тебя сведет эта тоска!
- Отчего же? - упрямо спросил я. - На одной женщине свет клином не сошелся.
- Еще как сошелся, - возразил он. - Можешь верить моему опыту!
- Твоему... чему? - я не смог сдержать смех.
- Опыту, - повторил он без тени улыбки.
И я еще раз заметил, каким взрослым он стал.
Видно, была и у моего братишки на сердце любовная тоска, но рассказать он ничего не захотел...
Что теперь? Тибо приезжал, намекал насчет того, как славно было бы породниться. Его сестра Эрмалинда в должной мере красива, а ещё больше горда и капризна, как и полагается богатой невесте. Я замечал, конечно, ее пылкие взгляды в свою сторону и то, как меняется в разговоре со мною ее голос, становясь воркующим и чувственным. Хорошее приданое, богатый замок, знатный род, крепкое здоровье - вот что главное в браке, твердил виконт. У нее и у меня все это есть. А любовь... может, и не нужно никакой любви, чтобы меньше было разочарований?
Но это Тибо так думает.
А вот мы с Дианой, видимо, другие. Моей сестре нужна любовь, и потерю Родерика она перенесла тяжело. Диана старалась не подавать вида, как жестоко страдает. Она горда и сильна, но этот нездоровый сухой блеск ее глаз говорил яснее всяких слов.
Мне даже пришлось услать ее на время из дома. Надеюсь, это поможет.
Ну а как я сам перенес потерю Иоли?
Потерю...
Нет, этого не могло быть. Я не мог потерять ее.
Я поеду туда прямо с утра. Хоть увижу ее!
И он поехал. Один. Была у него такая привычка - вылететь из ворот замка и мчаться на своем Сорси, как ветер.
Он сделал так и на этот раз.
В лесу снег еще не таял, и копыта коня хрустко разламывали сероватую корку наста.
Вот уже проехал лесную деревушку, а вон там, за зарослями бузины, стояла хибара Клэр. Теперь она опустела, не далеко то время, когда начнет обваливаться кровля. Летом прорастут цветы и трава, и будет с тропинки казаться, что это зеленый лесной холм...
Еще немного, и вот уже виден бревенчатый частокол новой усадьбы, над крышей поднимается тонкая струйка дыма. Ветер доносит запах какой-то стряпни, гремит цепью пес.
А по тропинке, между деревьями, с противоположной стороны медленно идут двое. Мужчина и женщина. Мужчина, поддерживавший свою спутницу под руку, был его оруженосец Дидье. Он что-то тихо и взволнованно говорил женщине. А ею была Иоли.
Девушка шла, склонив головку в капюшоне с меховой отделкой.
Вот подняла взгляд на Дидье и что-то тихо сказала ему. Улыбка ее была невеселой.
Рауль придержал коня и отъехал немного за деревья.
Заметить его было бы не сложно, но те двое, видимо, были увлечены разговором и, не глядя в его сторону, пересекли свободное пространство между лесом и домом и исчезли в проеме ворот.
Можно было, конечно, въехать следом за ними. Но тут вспомнились все вздохи оруженосца, грустный взгляд, рассеянность, обычно ему не свойственная, отлучки. Кто-то из воинов даже в шутку сказал на днях, что он похож на влюбленного.
Видно, это так и есть!
Но она... Не могла же она любить другого!
До сих пор Раулю и в голову не приходило, что после их расставания она привяжется к кому-то еще. Но сейчас думать об этом было нестерпимо.
Он не знал, сколько простоял под деревьями, но, наверно, не очень долго.
Ворота скрипнули, раскрываясь, выпустили всадника.
Тот был тоже один.
Оруженосец направил коня в сторону леса, когда Рауль негромко окликнул его.
Дидье вздрогнул скорее от неожиданности, чем от испуга. Остановился, дожидаясь сеньора.
Он был пригожий парень - голубоглазый, широкоплечий и сильный.
И всегда был честен. Что скажет он теперь?
Дидье поклонился, приветствуя Рауля, но что-либо объяснять не спешил. Смотрел без улыбки и без страха, но с такой печалью, будто приговора ждал.
- Итак, Дидье, - начал Рауль. - Ты не хочешь по пути домой рассказать мне что-нибудь?
Голоc его прозвучал очень сухо, но без злости.
- Мой долг - это сделать, господин мой, - ответил оруженосец.
Некоторое время они ехали молча, видимо, Дидье пытался найти нужные слова. Наконец он пылко и взволнованно заговорил. Сначала речь его была немного сбивчива, но постепенно выровнялась, отвердела.