Ален сидел на полу возле очага, добросовестно выполняя работу, которую поручила Иоли. Он должен был насыпать в железные жаровни раскаленных углей и расставить по углам.
В доме было холодно. Мартовский ветер дул так, что его свист переходил в завывание, и иногда было похоже, что вокруг усадьбы собрались повыть на Луну волки. Огонь очага не спасал от холода, и Иоли решила использовать жаровни.
Жаровня — железный ящик размером с сундучок для всяких мелочей, устанавливается на четырех коротких ножках. Говорят, такие штуковины люди даже в дорогу с собой берут, чтобы ставить себе под ноги в дормезе. Но Ален в дормезах никогда не путешествовал. Он и вообще мало путешествовал, если не считать его прогулок по окрестностям. Недавно вот захотел погулять на коне, и не просто погулять, а заодно нужные дела сделать — силки проверить и Хибо покатать и домой подвезти. В результате его искали всей деревней, Иоли носилась верхом по лесам, а сын Агаты простудился и долго болел.
Иоли не знала тогда, ругать его или благословлять, ибо благодаря его поискам она каким-то образом смогла спасти Диану. Ален подробностей не знал, но случайно слышал их разговор и кое-о-чем догадался.
И все же ему было стыдно, что заставил всех изрядно поволноваться, и теперь он с покорностью выполнял самые разные поручения.
Вот наконец готова последняя жаровня, можно было установить ее на место, но со двора раздался, отвлёк внимание мальчика знакомый голос…
Лауберта в последнее время было калачом не заманить к усадьбе Иоли. Он лишь скрипел зубами от злости, вспоминая, как сидел в темнице, куда его упрятала Бретонка, а уж при мысли о сотне денье штрафа на душе становилось еще гаже. О, все это было сделано, конечно же, по наущению ненавистной Иоланды!
Страха он натерпелся тогда изрядно, ведь подстрекательство к расправе над этой ведьмовской пособницей могли выкрутить и в сторону мятежа против сюзерена, а тогда штрафом не отделаешься!
Но после уплаты ста денье его отпустили, и Лауберт добрых несколько месяцев не притрагивался к вину и браге из опасения опять натворить что-нибудь в пьяном виде.
Теперь, казалось, все опасности миновали, а прошлые неприятности как-то сгладились в памяти, можно бы и выпить! Но в пост это возможно лишь в очень умеренном количестве, да еще вино приходится разбавлять водой. Ну, хоть так! Сегодня Лауберт выпил вина, совсем мало, всего-то мать нацедила половину чаши.
Но, как говорится, аппетит приходит во время еды… а желание выпить — во время попойки.
И Лауберт, улучив минуту, притащил из погреба бочонок вина. Уфф, вроде никто не видел!
А если и видели, то что? Священника у них в усадьбе нет, а остальным какое дело?
Если выпить всего одну чашу вина, никто и запаха не почувствует. Да и две... Почему не опрокинуть ещё, после столь долгого воздержания?
Через час он был в прекрасном настроении, готов петь, плясать и обнять весь мир. Захотелось это настроение усилить, и он выпил ещё. В голове слегка зашумело, а в глазах помутилось.
Вино вскоре закончилось.
- Шел бы ты спать! - как сквозь туман, вещал пронзительный голос мадам Клотильды.
Но Лауберт отстранил ее, гордо (как ему казалось) выпрямился и величаво проследовал к выходу, держась за стену.
- Остановись, хватит грешить, сынок! - неслось следом.
Мать, как видно, упорно не понимала, что ему хочется на воздух.
Лауберт хотел объяснить это, но язык плохо слушался. Поэтому он неопределенно помахал рукой, как бы показывая перемещение воздушных масс, и вышел за дверь.
Там, на холодном ветру, слегка приободрился. И решил, что сейчас пойдет к Иоланде и скажет все, что думает о таких, как она! Она непременно возмутился, еще лучше, если оскорбит его, а Лауберту того и надо! Разнесет в щепки ее дом, чтобы не задавалась.
Он влез на своего жеребца и нетвердо направил его в сторону соседской усадьбы.
- В чем дело, Лауберт? - спрашивала Иоли.
Ален это отчётливо слышал из дома, Иоли же говорила с соседом во дворе.
Был день, и в усадьбу его допустили беспрепятственно. Здесь служили недавно набранные люди. Прежние слуги одни разбежались, другие погибли или попали в плен в последнюю войну, а новые плохо знали Лауберта и не увидели ничего дурного в том, что он явился, ведь это же сосед.
А он уже оттеснил Иоли, бесцеремонно открыл дверь и вошёл в дом.
- Лауберт, я вас не приглашала! - возмутилась Иоли. - Уходите!
- А я сам пришел! - заржал тот. - А что, нельзя?!
- По-моему, мы не настолько дружны, чтобы вот так являться!
- А мне для этого твоя дружба не нужна! Ик! Ик! Я тебе и без всякой дружбы так скажу... Ха-ха-ха! Вышвырнут тебя скоро отсюда! Мессир барон скоро женится на сестре Тибо, это последний мальчишка в деревне знает! И все! Она о тебе расспрашивала, видно, думает, как бы сплавить отсюда побыстрее... Так что ты заранее подумай, куда пойдешь, когда поместье отберут!
- Уходите! - Иоли повысила голос от возмущения.
- Как это - мне уходить?! Ик! А где ваше хваленое гостеприимство? Ик! Ик! Хамы! Даже не предложили гостю присесть, выпить опять же! Вот ты, Ален-прощелыга, чего без дела тут отираешься?
Лауберт только сейчас заметил Алена и решил пока переключиться на него.
- Грубый ты мальчишка, ничтожный червь! Даже сесть на предлагаешь!
- Присаживайтесь, молю вас, мессир Лауберт, не откажите! - Ален с наигранной мольбой сложил ладони.