— Изменилось многое. Наверно, в первую очередь — я сам. И мне не нужны теперь никакие доказательства. Я знаю, что это не ты.
— Я от всего сердца благодарю вас, мессир Рауль. Мою душу долгое время жгла мысль, что вы не верите мне. Но теперь… Теперь, когда вы сняли с меня подозрение, будет ли мне дозволено удалиться в обитель Святой Моники?
Он отшатнулся, как будто получил удар в лоб.
— Иоли, зачем?!
— Так будет лучше, мессир! Если с меня снято подозрение, то я могу прийти в обитель не как кающаяся преступница, а как одна из сестер, такая же незапятнанная, как и все они, и служить Господу наравне с ними!
— Иоли, но почему? Ты не создана для такой жизни, пойми! И я как твой опекун могу запретить это… И запрещаю!
— Но почему? Ведь вы и сами хотели…
Он только теперь вспомнил, что и впрямь хотел услать ее в монастырь. После побега Бавдомера и убийства охранника он был ослеплён яростью и, наверно, сделал бы это, не вмешайся Диана.
О, конечно, в Иоли говорит обида, ведь он был так жесток!
— Единственное мое желание — чтобы ты простила! Пожалуйста, Иоли! Пусть не сразу, но ведь со временем ты сможешь меня простить? Ты снова начнёшь мне верить, ведь правда? Скажи, что ты вернешься ко мне! Хочешь поехать в замок прямо сейчас?
Он шагнул к ней, но Иоли вдруг отскочила к окну. Обида и горечь рванулись наружу вместе со слезами.
— Вы даже не приехали ко мне, когда я болела, мессир Рауль! Вы так презирали меня, что не приехали! И теперь… Что изменилось теперь? Я ведь как была, так и остаюсь сестрой преступника и лгуна, который грабил и убивал на ваших землях!
Она уже не сдерживала голос, почти кричала, и ей было все равно, даже если кто-то слышал. И не замечала слез, струившихся по щекам.
— Нет! — воскликнул он. — Ты можешь выслушать меня? Ты для меня — дочь воина Гримберта, который всю жизнь храбро сражался и погиб в бою вместе с женой. Ты — девушка, которая спасала раненых во время осады и не боялась делать смертоносные наконечники для стрел. Ты — та, что встала одна против толпы, когда понадобилось защитить несчастную женщину. Та, что спасла мою сестру от насилия. Та, которую я люблю, хоть и оскорбил так ужасно! Виноват во всем я один. А то, что у тебя был или есть где-то брат, предавший тебя, так это твоя беда, а не вина! Давай поедем в замок, Иоли, и Ален с нами. Я не хочу оставлять тебя снова!
Иоли выпрямилась.
- Спасибо, мессир, - проговорила она. - Спасибо, что так хорошо говорили о моих родителях, что помните их. Я и сама никогда не забываю их. Да, они были именно такими, как вы сказали. Но вернуться с вами в замок я не могу. Я не смогу снова показаться там.
Последние слова она сказала едва слышно, и уже плакала, не в силах сдерживаться дольше.
И он понимал, почему.
При всей своей кротости она была не менее горда, чем Диана.
И не могла вернуться с ним в его дом, откуда он так легко однажды ее выгнал.
- Иоли!
— Уходите! — проговорила она все так же тихо.
Кричать не оставалось сил, а что-то объяснять… Она так много объясняла ему, лежа без сна ночами, так много находила слов и доводов, так умоляла выслушать ее, что больше уже не могла.
— Иоли, только не плачь! Я сейчас уйду, если тебе так будет лучше. Но ведь ты разрешишь мне прийти завтра?
— Я не хочу, не могу никого видеть, мессир. Скажу вам правду: я обещала Диане подождать ее. Но потом я уйду! Не удерживайте меня, если в вашем сердце и впрямь нет ко мне ненависти.
— Давай поговорим об этом в другой день, милая!
— Если вам так угодно, мессир Рауль, — сказала она, дрожа всем телом. — Но, может быть, лучше не бередить душу ни вам, ни мне? А Диана… У нее доброе сердце, и ей тоже причинили много боли, позаботьтесь лучше о ней!
Да, Диана. Она, оказывается, взяла с Иоли обещание подождать. Не уходить в монастырь, пока Дианы здесь нет.
И Рауль еще раз вспомнил добрым словом свою упрямую сестру. Пока Иоли ее ждет, она не попытается уехать в обитель. А вернуться Диана может еще не скоро. Значит, у него есть время отговорить Иоли, упросить ее остаться, вымолить прощение!