- Бросьте оружие! Если хотя бы коснетесь шевалье и этой дамы, умирать будете очень долго! И мне плевать, какому там лже-епископу вы служите.
Воин в темном плаще поверх сверкающих дорогих доспехов соскочил с коня и успел как раз вовремя, чтобы подхватить теряющего сознание Рауля.
Иоли, словно во сне, видела русалочьи голубые глаза, но голос Дианы почему-то казался неясным, идущим сквозь плотную пелену.
- Рауль, о Боже, кто посмел тебя ранить?! Иоли, не плачь! Видишь, мы здесь, мы вернулись! Мы встретили на дороге людей Адаларда и от них узнали...
- Диана, она упадет! - предостерег мужской голос, тоже до странности знакомый.
- Нет, я ее держу.
- Немедленно едем в усадьбу! До замка он сейчас не дотянет.
- Мессир, - прошептала Иоли, которую Диана почти держала на руках. - Там, недалеко отсюда, можно найти по следам... Там... Дидье и воины отбивались от чужих воинов, что напали на нас! Может быть, еще не поздно, мессир, о, спасите их!
- Не тревожьтесь.
Мужчина быстро что-то приказал своим людям, и несколько всадников бросились через лес в указанном направлении.
Ален в страшной спешке выдвигал ящики и открывал лари на кухне.
Он видел перед собой много кувшинчиков и горшочков с бальзамами и мазями, многие из них даже оказались аккуратно надписаны, но чтение - это было то, к чему упорно не лежала его мятежная душа, и вот теперь Ален лишь с грехом попалам разбирал слова. Если он правильно сложил их из букв, то нужного ему лекарства здесь не было.
Возможно, оно хранилось в погребе. Ведь там холодно, и Иоли могла для сохранности поставить его туда.
Мальчику не пришло в голову, что мессир Рауль специально оставил его здесь, сославшись на необходимость подготовить все необходимое для раненых. Без ран не обходится ни одна битва, объяснял барон, а потому Алену надлежало найти лекарства заранее, держать их наготове... и ни в коем случае не ввязываться в погоню.
Когда Ален предупредил мессира Рауля и по его приказу вернулся в усадьбу искать лекарство, никого из слуг ни в доме, ни около него не было. Видимо, сильно перепугались и решили переждать в деревне, чем все это закончится. Собаку они второпях так и не отвязали.
Это нужно было сделать, подумалось Алену, он сам отвяжет чуть позже, а сейчас главное - найти целебную мазь.
Ален устремился к погребу, но, не дойдя до него, уловил едва различимый шорох. Поблизости был человек, который передвигался крадучись. Другой мог и не услышать, но слух Алена, привыкшего выслеживать дичь в лесу, был очень чуток. Он кожей чувствовал настороженный взгляд. Пронеслась мысль: ведь не стали бы сюда возвращаться те, кто увез Иоли, теперь на землях Рауля это означало для них верную смерть. Тогда кто это? Забрел нищий бродяга, пока ворота были открыты? Нет, его выдал бы запах.
И только он успел это подумать и одновременно повернуть туда, где лаял на цепи пёс, дорогу ему преградил... Лауберт!
Сын Клотильды последние несколько дней был занят лечением ожогов. Они заживали, но не так быстро, как ему хотелось, и доставляли беспокойство. А любое беспокойство Лауберт привык подавлять хмельными напитками. Вот и на этот раз, рассудив, что все равно уже согрешил на днях, опустошив бочонок вина, то покаяния и епитимьи так и так не избежать. А значит, можно выпить еще, а потом покаяться уж сразу во всем.
Улучив минуту, когда матушка приставила его жену к какому-то делу и сама тоже села прясть, он снова спустился в погреб. Но забирать бочонок с собой не стал, отведал содержимое прямо на месте.
И вновь начали роиться в голове, как растревоженные пчелы, всякие мысли.
Как выбрался из погреба, он помнил смутно, а проснулся только на следующее утро. Голова раскалывалась, и пришлось спускаться за вином снова. Потом он вновь вышел за ворота и побрел в лес, как злой медведь-шатун, а оттуда - к соседней усадьбе.
Вот тогда он и увидел, как похитители увозили Иоли, а вскоре из ворот выехал, понесся куда-то вскачь Ален.
Наверно, Лауберту полагалось торжествовать и отпраздновать это дело. Он вернулся домой, днем как следует выпил за то, чтобы проклятой ведьме отлились его слезы, и опять принялся бродить по окрестностям, чтобы мать не корила.
А какой-то настырный бес нашептывал в ухо голосом, полным издевки и соблазна:
- Отомсти! Отомсти! Так нужно!
Кому и за что надо отомстить, не говорилось, видимо, потому, что Лауберту предоставлялось решить это самому.
И он решил.
Он пойдет в этот их дом и восстановит справедливость. Ик! Они должны ему много, очень много! Начиная с того дня, когда они оставили его в руках норманнов, а еще он тогда лишился двух коней - своего и слуги, а также самого слуги и нескольких серебряных монет, которые супостаты забрали из его кармана. Потом еще много чего по мелочи копилось, а венцом всему стали немилосердно отнятые у него сто денье.