— Ещё как зашевелились. Словно море во время тайфуна. Прямо-таки волны заходили, когда узнали про нападение астраханцев, — подскочил Ермак. — Многие уже хотели прыгать в седло и мчаться на выручку своим, но вот куда же без пропитания-то? Не доберутся, сердешные…
— Вот как раз про это самое и пойдёт сегодня разговор. Княжич, воевода, вы уже придумали, что будете говорить мурзе? — обратился я к стоящим неподалёку воинам рязанского племени.
— Конечно же надумали. Пошлём его куда подальше, а там будь что будет, — буркнул воевода.
— Хабар шутит, — усмехнулся княжич. — Сперва всех своих заберем, а уже потом начнём посылать и всё, что прилагается.
— Вот это правильно, — кивнул я в ответ. — О, смотрите, как раз началось что-то…
— Тогда поторопимся на стену. Посмотрим, что будет дальше, — кивнул княжич.
С нами так же отправились и бояре, которые до этого вели торг за пленных. Они должны были расплачиваться за всё. Не скажу, что от этой роли боярские рожи светились радостью, но… мысль о том, что отдают не своё золото, слегка утешало боярские души.
Мы вышли на стену. Колдуны и ведари приготовились к неожиданной атаке. Мало ли что случится?
Ледяной ветер гнал перед собой колючую поземку, завывая в щелях рязанских стен, будто сама смерть скреблась в ворота. Над городом стоял тяжёлый, пропитанный страхом дым — не от печей, нет: люди жгли всё, что могло послужить врагу, даже собственные дома. А за стенами, там, где ещё вчера шумели дубравы, теперь чернела бесконечная тьма — орда.
Они пришли на рассвете, без труб и кличей, как туча саранчи — молча, но от этого ещё страшнее. Конные, в соответствии с традициями, с луками и автоматами. Их глаза, узкие и жёлтые, как у степных волков, без выражения смотрели на город, будто уже видели его в руинах и пепле.
И вот из этой тьмы выехали вперед несколько всадников, волоча за собой пленных.
— Смотрите, рязанцы! — прошептал кто-то на стене.
Это были свои.
Мужики с перебитыми ногами, бабы с вырванными косами, дети — босые, с обмороженными пальцами. Их гнали, как скот, пинками и ударами камчей. Один старик, седой, с лицом, иссечённым морщинами, упал — и татарин, не замедляя шага, ткнул его копьём в спину. Даже крика не последовало — только хрип.
А впереди, на рослом аргамаке, ехал татарский мурза. Здоровенный, как двустворчатый шкаф, с крысиными усиками на плоской роже. Он поднял руку — и толмач, кривоногий половец, заорал хрипло:
— Княжич Кирилл! Бери своих! За них — золото!
На стене шевельнулись. Вперёд выступил княжич. Его лицо было бледным, словно высеченным из мрамора, но в глазах чётко светилась ярость.
— Сколько? — бросил он коротко.
Татарин ухмыльнулся, показав почерневшие зубы.
— Золото за человека!
Толмач пояснил:
— Каждый человек — по договорённости!
Наступила тишина. Даже ветер будто замер.
А потом из толпы пленных вырвалась женщина — худая, с грудным ребёнком на руках.
— Хабар Иваныч! — закричала она, и голос её был сродни скрежету ножа по стеклу. — Не давай им ничего! Они всё равно всех убьют!
Татарский лучник, не моргнув, натянул тетиву.
Стрела всхлипнула — и женщина рухнула на колени, прижав дитя к себе. Но было поздно: маленькое тельце уже обагрилось алым. На грязный снег упали горячие капли…
Из груди женщины вырвался такой дикий крик, что невольный холодок пробежался по спинам собравшихся. Мать пыталась оживить дитя, но деревянный пруток унёс жизнь ребёнка в запредельные дали. Туда, где нет несчастья и страданий…
Татарский мурза что-то с усмешкой оборонил. Толмач поклонился и тут же перевёл:
— За этого младенца можно не платить! Он всё равно бы вскоре умер!
— Скоты, — вырвалось у меня из груди. — Они забывают, что посеяв зло, они пожнут только смерть…
Вперёд выступили бояре, начали принимать пленных, и выдавать за каждого золото. Принесли на носилках тяжелораненного князя Фёдора Лопату-Оболенского. За него татары запросили больше всего — семьсот рублей. Мы рассчитались сполна.
Мурза сидел на танцующем аргамаке и посмеивался, поглядывая на золото. И вместе с тем я видел, что его смех был напускным. Конечно, он уже слышал, что произошло в родном краю и теперь ему следовало бы торопиться обратно, чтобы усилить позиции. Чтобы привести войско и отомстить неразумным астраханцам за их дерзкий набег.
Вот только им ещё нужны были продукты. И Дивей-мурза должен понимать, что даже если сейчас рванёт со всей возможной скоростью, то к концу пути у него будет уставшее, оголодавшее войско. Поэтому ему не так важно было золото, как продукты. Но и от золота он не мог отказаться — не таков татарин, чтобы пройти мимо выгодного предложения. Ведь, как говорится: где прошел татарин, там еврею делать нечего.