Татарин взвыл. Его плоть трещала, как перекалённый металл, обливаемый ледяной водой. Трещины побежали по его телу, из них хлестал пар, смешанный с чёрной кровью. Он шагнул назад — первый раз за весь бой отступил.
— Я… не…
Но княжич уже не слышал. Его глаза помутнели, но рука, занесённая для последнего удара, дрожала не от страха — от ярости. От той самой, что гнала его вперёд, даже когда тело уже отказывалось служить.
И эта рука становилась ледяной!
Княжич сам себя превращал в оружие и…
— За Русь…
И ударил.
Не в сердце татарское — в землю.
Лёд рванулся вниз, как молния. Земля вскипела под ногами татарина и вспучилась разъяренным конём. Мурза взлетел вверх, как подброшенный взрывом. Снизу тут же ударили ледяные копья, на которые и рухнул татарин. До земли он доехал медленно, уже не дыша.
Тишина.
Слышался только треск остывающего металла да хлюпанье крови, сочащейся из княжича. Он стоял на коленях, опираясь на рукоять сломанного клинка, и смотрел в темнеющее небо.
— Вот и хорошо… Вот… и ладно…
После сказанного княжич упал.
Ермак рванулся вперёд, наконец вырвавшись из пут, но было поздно.
Я подошёл ближе, глядя на два тела — одно большое, массивное, под которым была уже лужа крови. Второе худощавое, бледное, полупрозрачное. Ермак посмотрел на меня и покачал головой.
Два трупа…
Княжич все силы вложил в последнюю атаку. После такого уже не выживают. Похоже, что он и не хотел выжить, он хотел только одного — пережить мурзу. И у него это получилось!
— Вот и всё… — пробормотал я и посмотрел на шамана. — Наша взяла…
— Грозный царь, всё было честно, — поклонился шаман. — Ваш княжич оказался настоящим героем. Я видел, как он победил Дивей-мурзу и скажу об этом воинам. Мы уйдём из-под Рязани… Кирилл Иванович своей смертью купил жизнь подчинённых. Прощайте…
— Прощайте, — ответил я, чуть кивнув в ответ.
Шаман неторопливо направился к машине. Следом за ним, на высоте растущей травы, потянулось мертвое тело мурзы. Точно также, как до этого шаман расчищал поляну для боя, теперь плыло тело господина.
Мы же тем временем аккуратно подняли княжича и поместили его в люльку. Княжич выглядел уснувшим, склонившим голову на плечо. Он сидел в люльке, а его губы были слегка изогнуты в улыбке. Кирилл Иванович словно радовался победе.
— Может, его тоже нахлобучим? — Ермак кивнул на машину, куда грузился мурза, и возле которой стоял шаман.
— Не стоит. Мы победили, Ермак Тимофеевич. Поспешим же к воротам. Не стоит нервировать татар своим видом.
Ермак вздохнул и завёл мотоцикл. За воротами нас встретили молча. Многие видели сам бой, передали другим. Женщины всхлипывали, а суровые воины отводили глаза.
Воевода Хабар поднял из люльки тело княжича и понёс его в сторону поместья. Он нёс тело Кирилла Ивановича как уснувшего ребёнка — лишь бы не разбудить лишним резким толчком. Люди расступались перед ними. Снимали шапки с голов.
Когда Хабар почти поднялся по лестнице к открытым дверям, раздался крик со стены:
— Татары уходят! Татары уходят!
Хабар остановился на ступенях, не поворачиваясь. Его могучие плечи напряглись под тяжестью безжизненного тела.
— Проверить, — коротко бросил он через плечо.
Несколько воинов бросились к стенам. Я поднялся за ними, чувствуя, как дрожь пробегает по телу.
С зубчатого частокола открылся вид на степь. И правда — татарская орда отступала. Машины уходили прочь, знамёна склонялись к земле. Впереди, на тонком шесте, качался чёрный стяг — знак траура.
— Их мурза убит, — прошептал кто-то за моей спиной. — Они несут его тело…
Среди всех бредущих я в бинокль отыскал идущего лысого шамана. Его глаза встретились с моими.
И тогда он поклонился.
Не насмешливо, не из страха. Словно признавая: сегодня победила не сила, а что-то большее.
— Ну что, — Ермак хрипло кашлянул рядом, сплюнул. — Победили, значит…
Хабар медленно вошёл в дом, и двери за нимзакрылись.
Глава 28
Княжича схоронили через два дня. Было обычное зимнее утро. Небо висело низким, свинцовым навесом. Оно вчера весь день придавливало землю безмятежным пуховым саваном, скрывая чёрные воронки на земле.
Воздух кололся ледяной пылью, а крикливые вороны кружили над провожающими людьми, каркая коротко и зловеще. Их крики рвали тишину, людская толпа же молчала — застывшая, бледная, с опущенными глазами. Изредка прорывались женские всхлипы, когда гроб проносили мимо особо впечатлительных.
Княжича несли в последний путь. Дубовый гроб, укрытый парчой, поблёскивал инеем, а кованые узоры казались не украшением, а лишь напоминанием о том, что и красота тленна. Воины несли гроб медленно, будто боялись потревожить сон мертвеца.