Мы с Годуновым двигались в группе приближённых. С нами вместе был воевода Хабар, Токмак, Скуратов, чуть поодаль шли Собакины вместе с Марфой Васильевной. Свадьбу мы решили отложить на более удобное время, сначала требовалось проститься с Кириллом Ивановичем.
Также с нами шла прибывшая княжна Аграфена Васильевна, мать Кирилла Ивановича и последнего рязанского князя Ивана Ивановича, который сейчас находился в бегах. Она шла, прямая, высохшая, с пустыми глазами и заострившимися скулами. Поднимавшая сыновей без отца и правившая в своё время непокорной Рязанью, она мне чем-то напомнила Елену Васильевну Глинскую. Может, своей выдержкой и самообладанием. Ни слезинки не скатилось по сухой коже лица. Только глубже пропечатались морщины на лице.
Люди шли за гробом, почти не плакали. Слёзы застыли у них внутри, как вода в колодце под коркой льда. Лишь изредка слышался сдавленный вздох, да раздавался скрип снега под ногами.
Ещё каркали вороны, грёбаные вороны, их чёрные крылья мелькали меж голых ветвей. Ещё больше их было на недавнем поле брани, с которого успели убрать погибших рязанцев. До остальных пока не доходили руки. Зато дошли когти и клювы вездесущих ворон.
А впереди — Христорождественский собор, усыпальница рязанских князей и княгинь. Его белые стены, некогда сиявшие в лучах солнца, теперь стояли серые, подёрнутые изморозью, словно высеченные из самого зимнего безмолвия. Купола, увенчанные тяжёлыми крестами, чернели на фоне неба, будто вбитые в небо гвозди.
Когда гроб понесли к собору, одна из ворон, самая дерзкая, села на крест над входом и прокаркала — коротко, отрывисто, будто подводя черту. Мол, вот и всё! Конец!
Люди вздрогнули, но промолчали. Они знали: княжеский род угасает, и ничто уже не вернёт былой славы.
Двери собора распахнулись, и оттуда хлынул густой, душный воздух, пропитанный ладаном и тлением веков. Небольшая группа приближённых последовали за гробом в место усыпальницы.
Внутри в полумраке, мерцали тусклые огоньки лампад, отражаясь в потемневших ликах святых. Княжеские саркофаги стояли вдоль стен, немые свидетели былого величия, а теперь им предстояло принять ещё одного — юного, не успевшего возмужать, но успевшего обессмертить своё имя.
Священник, сгорбленный, с лицом, похожим на старую пергаментную грамоту, начал читать отходную. Его голос, хриплый и прерывистый, тонул в каменных сводах, и, казалось, не Богу он возносил молитвы, а самому мраку, навсегда поселившемуся в этих стенах.
После отходной все подошли попрощаться с усопшим. Я тоже подошёл. Худое молодое лицо княжича смотрело вверх, губы слегка изогнулись в улыбке. Ему словно снилось что-то хорошее, и казалось, что он сейчас проснётся, потянется и весело подмигнёт. А потом обязательно сморозит что-нибудь этакое, за что придётся ощущать неловкость.
Но нет, не потянулся, не проснулся…
— Прощай, княжич, — проговорил я. — Ты был отважным воином. Однажды мы обязательно встретимся, и я расскажу последние новости. Спи спокойно, друг, ты сделал очень много для своей земли и для своего народа…
После этого я поклонился княжичу и освободил место для других. Близкие подходили, говорили прощальные слова, кланялись, прощались… Всё это происходило до тех пор, пока гроб не поместили в специальную нишу, которую потом замуровали кирпичами и вырезали на ней крест. Надгробную плиту положат через сорок дней. Душа за это время должна будет закончить все свои дела и отправиться к небу с чистой совестью.
На тризну собралось не меньше сотни бояр, приближённых, воевод и прочего важного люда. Сначала все говорили о княжиче хорошие вещи, поднимали бокалы за то, чтобы на том свете ангелы пристроили Кирилла Ивановича поближе к Богу.
Слуги скользили бесшумными тенями, старательно следя за тем, чтобы у гостей всегда была пища и полные бокалы.
В один из моментов меня за плечо тронула рука слуги:
— Прощу прощения, царевич, с вами хочет поговорить Аграфена Васильевна. Позвольте вас проводить?
— А? Да, конечно, — обернулся на слугу, а потом посмотрел на сидящего рядом помощника. — Ермак Тимофеевич, следите, чтобы Борис в одно жало всего кабанчика не заточил.
— Если что, я отрежу у него ляжку, — пообещал Ермак и многозначительно улыбнулся нахмурившемуся Годунову.
Я не стал уточнять — кабану на столе Ермак собрался резать ляжку или Годунову. Пусть решают между собой. Меня оба варианта устроят. Шучу… А что? Только одному Ермаку можно чёрный юморок использовать?