Куски стали отлетали от Патриарха со скоростью шрапнели. Только благодаря Кольчуге Души смог выдержать пару попаданий. Но зато я побеждал! И от моего противника почти ничего не осталось, кроме оплавленной фигуры, в которой с большим трудом можно было угадать человеческую.
Последний удар я нанёс, сложив ладони вместе и выпустив сжатую между ними огненную стрелу. Она пронзила двойника точно в сердце, заставив его тело вспыхнуть, как магниевая лента.
На мгновение в храме стало светло, как днём. Когда зрение вернулось, на месте двойника осталась лишь груда оплавленного металла, медленно остывающего среди почерневших камней и грязного стекла.
Я тяжело дышал, чувствуя, как пот стекает по спине. Внезапно из груды металла что-то блеснуло. Мой нож — целый и невредимый, будто огонь пощадил только его. Бисером осыпались решётки на окнах и тут же опала оплётка двери. С уходом из жизни Патриарха разрушились и его творения.
Дверь с грохотом распахнулась и на пороге возник Ермак с автоматом наперевес. Он диким взглядом обвёл разрушенное помещение, в котором местами горело, а местами поблёскивали лужи и прокричал:
— Выходи, Иван Васильевич! Я сам тут всё разрулю!
В этот момент с потолка рухнуло бездыханное тело князя Андрея. Он упал рядом со мной и мешковато повалился набок. Я вздохнул, глядя на умершего родственника и поджал губы:
— Да уже поздно. Я тут как-то сам…
Глава 11
Князя мы аккуратно вынесли из тлеющего храма. Я старался не смотреть в искаженное страданием лицо. Как будто родственник в свои последние моменты жизни смотрел на то, как умирают его люди и с ужасом погружался в глубины отчаяния от осознания своей глубочайшей ошибки.
Эх, ничему история людей не учит. Вот вроде бы всё на виду, всё известно и всё ясно, но нет — с упорством самоубийцы лезут в пасть к Бездне и надеются, что с ними-то всё будет иначе. Что на этот раз пронесёт или они смогут обдурить эту демоническую сущность.
А вот не пронесёт! И не обдурят! И каждый раз будут наступать на одни и те же грабли!
Возможно, в этом сама сущность людская? Возможно, в нашем генетическом коде заложена страсть к самоуничтожению? И в самом деле мы дети Бездны, если стремимся уничтожить всё вокруг?
Эх, я шел и неторопливо рассуждал сам с собой. Пытался докопаться до истины своего создания. Ведь создали меня как раз для борьбы с Бездной, а люди, вместо того, чтобы объединится против всего плохого, с радостью прыгают в объятия этой самой мерзости.
Может быть я бы и понял их, если бы сам был обычным человеком и не помнил свои прошлые жизни и смерти. Ведь быть плохим и злым гораздо легче, чем добрым и всепрощающим. Для доброты нужно сделать огромное усилие в первую очередь над собой, для зла достаточно всего лишь желания и чуть-чуть действия…
В Александровской слободе меня встретили настороженно. Люди видели, что произошло с воинами князя и смотрели на меня, как на чернокнижника. Похоже, они все эти смерти записали на мой счёт. На князя же Андрея взирали с жалостью, как на мученика.
Твою же дивизию! Ну что же за люди? Ведь только что к стенам подошли сотни вооруженных людей, готовых по княжескому приказу разнести тут всё в пыль, а сейчас слуги смотрят с жалостью на труп почти врага…
Мне вряд ли когда удастся познать истинную человеческую сущность!
В обеденной зале сидели царица, Оболенский, ещё несколько бояр и воевод. Они все уставились на меня с опаской, как на вернувшегося из леса пса — вдруг заразился бешенством и сейчас кинется кусать?
— Иван Васильевич, могу вас поздравить! — с довольной улыбкой проговорил Оболенский. — Это было нечто невообразимое! Как вы одолели врагов! Это же надо — каждого вмяло внутрь доспехов! Что это за колдовство такое? Неужели вы так и с татарами сможете?
Я тяжело вздохнул:
— Вы ошибаетесь, Иван Фёдорович. Не моё это колдовство, а происки Бездны. Князь Андрей связался с Бездной и… впрочем, вы сами всё видели. Бездна выслала одного из своих ближайших подручных и мне не удалось спасти князя от его рук.
— Одного из подручных? Так это не вы его… Иван Васильевич? — спросила Елена Васильевна.
Я покачал головой. Бояре смотрели на меня всё с той же опаской. Задымленный, местами в порванной одежде, я казался чужеродным телом в этом украшенном позолотой зале. На дорогом паркете остались следы от моих кроссовок. Я внутренне даже усмехнулся — после боя один из них вообще просил каши, оголяя рваные носки.