Я сделал паузу, глядя прямо в глаза каждому.
— Тогда у нас есть Малюта. И ещё кое-кто может оказать посильную помощь в устранении несговорчивых…
Скуратов, до этого стоявший в тени, чуть склонил голову. Его молчание было красноречивее любых клятв.
— Вопросы есть?
Вопросов вроде как не было.
Только Трубецкой, осторожный волк, пробормотал:
— Кровь польётся…
— Она уже льётся, — холодно ответил я. — Но теперь — по моей воле. И теперь во благо государства, а не ослабляя его!
— Невинные могут пострадать, — заметил Вяземский.
— А сейчас они не страдают? По всей земле русской вой стоит от деяний боярских! Мало нам татар, литовцев и грёбаной Бездны, так ещё и свои гнут, ломают!
Годунов откашлялся и медленно начал говорить, постепенно повышая голос:
— В один из дней, когда звезды сойдутся на небосводе в форме обоюдоострого меча, родится царский сын, предназначенный для великих дел. Он будет рожден в семье благородной, аристократической, но его сердце будет принадлежать народу. В юности своей проявит он мудрость и доблесть, изумляя окружающих своими благородными поступками и глубокими знаниями. Царский сын будет обладать силой и смелостью, подобными древним героям, и его голос зазвучит, как гром, в защиту справедливости! Когда достигнет он зрелости, возьмет на себя тяжкое бремя управления государством! В правление его страна процветать станет, а народ обретет мир и благоденствие! Он уничтожит несправедливость, и положит конец коррупции, взращивая благородство и равенство! Царский сын будет любим народом за его доброту и справедливость! Воины его будут преданы ему, как братья, а мудрецы будут искать его совета! Он возведет великие храмы и укрепит города, делая их неприступными для врагов! Время его правления станет золотым веком, когда жизнь будет наполнена радостью и изобилием! Даже после его ухода, имя его будет на устах людей, и дела его останутся в веках, как символ великой эпохи и заступничества перед лицом бед! Таково пророчество о третьем царском сыне, народном заступнике, который придет, чтобы принести свет и надежду в темные времена!
От его голоса огонь свечей колебался сильнее. Тени на стенах скакали, словно танцевали сумасшедший танец. Люди сидели, слушая пророчество Василия Блаженного, и с каждым словом их лица каменели, обретали твёрдость. Они слушали, и в их глазах загорался тот самый огонь, что когда-то зажгла в нас Елена Васильевна — огонь веры в то, что Русь может быть иной.
Я молчал. Потому что знал — это пророчество не о каком-то неизвестном сыне. Оно — обо мне. О том, каким я должен стать.
— Хорошо сказано, с душой. С чувством, с толком, с расстановкой! — наконец проговорил я, и голос мой прозвучал твёрдо, ни разу не дрогнул. — Но звёзды могут ждать долго. А у нас есть дело сегодня. У нас есть ещё Бездна и Казань!
— Иван Васильевич, пока вы тут матушку хоронили и всякое… нужное придумывали, мы под Казань подкоп тайный сделали, — проговорил князь Серебряный. — Взять город гораздо легче будет. Пока одни войска отвлекают внимание, другие пройдут по подкопу и ударят защитникам в спину.
Тени замерли. Свечи выпрямили свои языки, будто прислушиваясь.
— Послезавтра начинаем приступ на город. Возьмём столицу и тогда всё казанское царство у нас в руках окажется, а сейчас…
Годунов кивнул. Скуратов оскалился — не улыбкой, а оскалом волка, почуявшего добычу. Вяземский потупил взгляд, но плечи его распрямились — он понял, что пути назад нет.
— Кто со мной — тот получит власть, земли и милость царскую.
Я ударил кулаком по столу так, что дрогнули кубки:
— Кто против — получит меч и плаху.
Тишина.
Потом — грохот опрокидываемых скамей. Все встали разом.
— За тебя, государь! — рявкнул Ермак и поднял кубок.
Его примеру последовали остальные.
Только Трубецкой стоял, бледный, как смерть.
— Кровь… — прошептал он.
— Да, — согласился я. — Кровь. Но я предпочту, чтобы лилась она не на моих улицах, а в их вотчинах. Пусть знают — время княжат кончилось. Прошло время договоров и увещеваний. Не хотят добром дела решать? Придётся заставить! Прошло время боярского раздолья! Теперь будет время царя. Время суровой справедливости!
Кубки ударили о стол, соглашаясь со мной звонким стуком. Один раз. Другой. Третий.
— Кто-то ещё что хочет добавить? — спросил я, когда воцарилась тишина.
— Если говорить о справедливости, то… Царица умерла, — произнёс Вяземский. — Может быть, в связи с этим сделать несколько добрых дел, чтобы Елене Васильевне на том свете ещё прибавило килограммов на божеских весах?