Добрые дела… У меня в памяти промелькнул возглас Оболенского про то, что Владимир Старицкий невиновен. И ещё Вяземский сказал, что невинные могут пострадать. Ну что же, если делать добрые дела, то…
— Владимир Андреевич Старицкий всё ещё в темнице томится? — спросил я.
— Да, Ваше Величество, — проговорил Трубецкой. — Как князь Андрей… кхм… В общем, с той поры и жена князя Евдокия, и его сын в темнице томятся.
— Освободить обоих, — сказал я. — Они за деяния князя Андрея не должны отвечать. Он сам решил для себя судьбу, сам её и получил. Его жену отправить обратно в Старицу. Пусть отдыхает. Если нужна какая помощь врачебная или психологическая — оказать незамедлительно. Да, Владимира отмыть и привести в мой кабинет. Поговорю с ним, попрошу о матушке-царице молиться. На этом всё. Расходимся, друзья. Отдыхайте, нам будут нужно много сил для свершений.
Владимира доставили через три часа. Я в это время стоял возле окна и смотрел на багровый закат. Всё-таки хороши московские закаты — они словно намекают на прошлые года, когда зарево пожаров губило город раз за разом, а он вновь и вновь возрождался.
— Ваше Величество! — раздался стук в дверь. — По вашему приказанию прибыл Владимир Старицкий.
Двоюродный брат… его ввели худого, измождённого, бледного. Было видно, что над ним поработал парикмахер, привёл в порядок волосы, сбрил щетину. Вот только одежда была на размер больше. Если это его собственная, то Владимир здорово похудел.
— Здравствуйте, удельный князь старицкий, Владимир Андреевич, — сказал я и кивнул приведшим стрельцам. — Свободны, ребята.
Они поклонились и вышли за резные двери.
— Зачем вызвал, Иван Васильевич? — спросил невнятно Владимир. — Поглумиться или что?
— Свободу хочу дать, вернуть ваши наделы, вернуть прежние регалии, а также всё, что причитается особе царской крови.
Владимир замер. Его пальцы, до этого бесцельно теребившие край рукава, вдруг сжались в кулаки. Глаза, потухшие за долгие месяцы заточения, вспыхнули — то ли надеждой, то ли недоверием.
— Зачем? — выдохнул он. — Чтобы снова заманить в ловушку? Чтобы через месяц найти новую причину для опалы?
Я медленно подошёл к нему, так близко, что увидел, как дрожит его нижняя губа. Вздохнул и положил руку на плечо:
— Может быть, потому что вы — последний, кто помнит, каким был я до всего этого…
Владимир опустил глаза.
Я посмотрел на него и вновь отошел к окну. За стеклом ветер подхватил багровые стяги заката, размазал их по небу, как кровь по разбитой броне танка. Молчание затягивалось.
— Отец ваш предал меня. Предал всех своих людей и передал их души в лапы Бездны. Он виноват в этом и понёс заслуженную кару. Вы — нет. И я помню, как мы с вами в детстве на этом самом полу в шашки играли, пока мой отец с вашим о делах государственных совещались.
Владимир отвернулся, но я видел — его горло сжалось. Он мазнул рукой по глазам.
— Возьмите свои земли. Живите в Старице. Женитесь, рожайте детей. Но у меня будет одна просьба — помолитесь о недавно усопшей Елене Васильевне. Простите её всем сердцем, ведь она не виновата в том, что с вами произошло. Она просто не могла иначе… И вы…
Я не договорил. Не нужно.
Он кивнул. Один раз. Твёрдо.
— А ты изменился. Очень изменился… — он вдруг поднял на меня взгляд, — ты всё ещё тот мальчишка, который подкладывал мне подушку конфеты, если я проигрывал?
— Нет. Но иногда мне хочется им быть. Иногда хочется действовать не кнутом, а пряником, но жизнь ведёт свою игру. И не всегда она добра к проигравшим.
— Будешь жалиться, Ваше Величество? Чтобы я пожалел о твоей суровой царской доле?
Я резко повернулся к нему, и в глазах моих, должно быть, мелькнуло что-то такое, от чего Владимир невольно отступил на шаг.
— Жалеть? — я засмеялся, но смех вышел горьким, как полынь. — Нет, брат. Я предлагаю тебе кое-что иное.
С этими словами я вытащил из шкафа царский кафтан и шапку Мономаха — тяжелые регалии, пропитанные потом и кровью поколений.
— Надень.
Владимир замер, глаза его расширились.
— Ты… шутишь?
— Нисколько! — я протянул ему регалии. — Хочешь понять, почему я «изменился»? Посидите на троне. Хотя бы час. Подержите эту тяжесть на голове — тогда, может быть, и поймёте, почему пряником здесь не пахнет
Он колебался, но любопытство — или что-то ещё — пересилило. Медленно, будто боясь обжечься, Владимир взял шапку.
— Боже… — прошептал он, ощущая вес золота. — Как ты носишь это каждый день?
Я не ответил. Потом поманил за собой. Мы вышли в пустой зал для приёмов, и я просто указал на трон.