Когда он сел, лицо его вдруг исказилось — то ли от внезапного понимания, то ли от того, что в этот миг через него прошла тень всех тех, кто сидел здесь до него.
— Ну? — я скрестил руки на груди. — Как ощущения, «государь»?
Владимир провёл ладонью по резным узорам на подлокотниках. Он сидел прямо, будто кол проглотил. Оно и понятно — шапка около килограмма весит и ему, только утром бывшему узнику, было трудновато держать даже этот вес.
— Это… — голос его сорвался. — Это как сидеть на вершине горы, когда все остальные внизу, но при этом знать, что первый же порыв ветра может сбросить тебя в пропасть.
Я кивнул.
— Теперь ты понимаешь… Когда тут бояре собираются, то такие ураганы проходят, что того и гляди — сбросят не то что в пропасть, а в саму Марианскую впадину зашвырнут!
А Владимир тем временем снял шапку, будто она вдруг раскалилась докрасна, и протянул её мне. Рука его дрожала.
— Возьми назад. Я… я не хочу больше. Я не знаю, зачем мой отец захотел на это место. Не понимаю — что тут хорошего… Я принимаю твою… принимаю вашу доброту с превеликой благодарностью, но я не хочу сидеть тут. Не хочу…
Я принял регалии, чувствуя, как знакомый вес ложится мне в руки — мой груз, моя ноша, моя судьба.
Улыбнулся Владимиру и протянул ему руку, чтобы помочь встать. В этот момент из груди Владимира вырвался острый клинок…
Я видел, как его глаза расширились, а потом из уголка губ вниз почти лениво побежала кровавая дорожка.
— Как же это… — выдавил Владимир из себя.
Глава 19
Клинок с мясным шмяканьем выскользнул обратно, оставив в груди брата кровавую пустоту. За троном, в тенях, шевельнулось что-то маленькое и сгорбленное.
— Ошиблась… — прошипел женский голос, будто ветка прошелестела по стеклу.
Из-за спинки трона выплыла та самая фиолетово-черная фигура. Ее пальцы, длинные и узловатые, как корни старого дуба, сжимали черный меч — тот самый, что только что пронзил Владимира. На голове у нее темнел всё тот же капюшон.
Я не успел среагировать. Владимир рухнул на колени, хватая ртом воздух. Его кровь растекалась по паркету, сливаясь с багряными отсветами заката.
— Ты не тот… — домовичка склонила голову, разглядывая Владимира фиолетовыми глазами без зрачков. — Бездна говорила о царе… Но он сидел на троне… Как же так?
— Кто ты, домовичка? Кто ты на самом деле? — спросил я, медленно отступая назад.
Домовичка захихикала, обнажив черные десны с редкими костяными шипами вместо зубов.
— Кто я? Патриарх. Последний. Они все умерли, понимаешь ли… А я осталась. Я хитрая, очень хитрая и умная. Пятьсот лет ждала, когда сядет на трон Тот, Кто-Должен-Умереть… И вот роковой удар свершился!
Владимир хрипло закашлялся, пытаясь зажать рану. Я видел, как жизнь уходит из него. Судя по удару — он не жилец.
Вот это подстава! Лучше бы он в темнице оставался, а так получается, что…
— Но он же не царь! — я отложил шапку Мономаха в сторону. — За что ты его? Он же невиноват!
Домовичка наклонила голову в другую сторону, с любопытством разглядывая меня.
— Может быть, я просто ошиблась. Стара я стала, слаба глазами, — она лизнула лезвие меча, оставив на нем темную полосу. — Вот и показалось, что это ты, ведарь-царь, уселся на своё место.
Я шагнул вперед, но в тот же миг старушонка исчезла — растворилась в воздухе, будто ее и не было. Остался лишь запах тления да черный меч, со звоном упавший на пол.
Владимир наклонился вперёд. Ещё немного и рухнет на пол. Я успел подхватить его, аккуратно опустил возле трона.
— Тяжела ты… шапка Мономаха… — с трудом проговорил Владимир. — Очень тяжела…
Глаза двоюродного брата стекленели. Его рука, все еще сжимала мою, но хватка становилась слабее. Силы покидали двоюродного брата, вытекая вместе с обильным ручьём крови из спины.
— Спи спокойно, брат, — вздохнул я, положив руку на его лоб. — Прости, что так получилось. Я вовсе не думал, что…
Владимир содрогнулся и уставился в потолок. На губах его осталась смущённая улыбка, такая же, как тогда, когда его в детстве поймали за воровством конфет. Я тогда не положил ему под подушку сладкое утешение за проигрыш в шашки. Забыл, заигрался, а он… И его поймали, залезшим на комод и старающимся открыть дверцы. Вот точно такая же улыбка возникла и сейчас…
— Владимир… прости, — прошептал я, вытерев глаза насухо. — Я отомщу за тебя. Клянусь!
— Да ты бы ещё поцеловал его напоследок, — раздался позади насмешливый голосок. — Ух, как же я люблю, когда ты плачешь, Ванюша. Прямо как тогда, когда я сгубила твою матушку. Как же она там пела? Баю-баю, баю-бай! И у ночи будет край. А покуда детвора. Спит в кроватках до утра…