– Степан! Сколько ждать?
Крик:
– Федорыч! Три четверти часа! Не больше!
Понятно. То есть часа два. А говорил, что почти готово. Ладно, не буду стоять у него над душой, он знает, что делает.
Сладко потягиваюсь.
Погода прекрасна. Виды прекрасны. Где моя прекрасная Лина?
Лину я нашел в ее кабинете. Ее кабинет – это нечто. Спрашивается, есть рядом лаборатория, зачем же ты тащишь в кабинет колбы и пробирки всякие с записями о ходе опытов и экспериментов? А ей так удобнее и ближе. Мысль пришла, шаг – и ты в будущем. Шучу, конечно, машину времени мы еще не изобрели, но разве это останавливает истинного ученого?
Спрашиваю на немецком:
– Привет, любимая. Чем занята?
Поцелуй.
– Привет, любимый. Думаю, поставить химический опыт касаемо…
Закрываю ее уста новым поцелуем.
– Любовь моя, мы договаривались – никаких химических опытов с твоим личным участием. У тебя есть люди. Не хватает, чтобы ты надышалась какой-то ерунды ядовитой. Нам нужен здоровый наследник. Ты мне обещала.
На удивление, Лина смиренно кивает.
– Прости. Хорошо.
– Вот и славно. Пойдем лучше погуляем. Погода просто чудесная.
Ораниенбаум – прекрасное место. Особенно летом. Теперь у меня два любимых места в мире – Ново-Преображенское и Ораниенбаум. Два моих дома. Мне хорошо здесь. И там.
– Петер, а ты чем был занят с утра?
Вздыхаю.
– Степан обязался запустить нашу машину. Пока возится. Хотя два часа назад сказал, что все готово.
– Любимый, не суди строго. Ты сам ученый и техник. Всякое бывает.
– Это да. А вон и Нартов бежит. Порадует чем-то. Или нет.
Лина усмехается.
– Посмотрим.
Крик Нартова на русском:
– Федорыч! Готово! Запускать?
Киваю.
– Запускай, что с тобой делать. – Лине, по-немецки:
– Пойдем, посмотрим?
Она лукаво на меня смотрит.
– А это не опасно? Я ведь тебе обещала.
Пожимаю неопределенно плечами.
– Если котел взорвется, то он за каменной стеной в соседнем сарае. Вряд ли он так взорвется, что поразит нас. А, вообще, не должен. Проверяли и испытывали. Это, моя любовь, механика, а не химия твоя непонятная.
Смех.
– Ой-ой, сколько раз за год взрывались твои машины?
– Не придирайся. Это были эксперименты. Так что там, Степан?
Переходить на русский я уж не стал. Нартов прекрасно говорит по-немецки. Как, впрочем, и все вокруг меня. Даже императрица в присутствии Лины. Язык – это средство коммуникации, а не самоидентификации.
Мне он удобен. Для меня здесь – это второй родной язык. А может, и первый, с учетом того, что я попал прямо в Киль, а не в Москву. Да и образование я в этом времени получил на немецком. Ряда привычных мне слов в русском языке середины XVIII века просто нет. Зачем ломать комедию с патриотизмом на бытовом уровне? Я же не на площади выступаю.
– Запускаю!!!
Где-то за стенами сарая ахнуло, чухнуло, пыхнуло, раздался гудок паровоза, которого еще нет, дальше чем в проекте.
У нас сегодня пробник. Непрерывного производства пока нет. Не освоили. Но движемся. А пока сетка, ткань, листы будущей бумаги в виде целлюлозы. Отжим. Пресс. Сушка. Резка.
Лист. Лист. Лист.
Появился Нартов.
– Здравствуй, Лин.
Кивок.
– Здравствуй, Степан. Ну что? Получилось?
Тот усмехается, размазывая масло с рук по своей морде лица.
– Да вроде. Даст бог. Нужна России бумага. Надо делать.
Киваю.
Да, бумага России нужна. И на стадии монтажа у нас целая производственная паровая бумагоделательная линия. Непрерывная. Немножко опередим прогресс. Ну, буквально на полвека. Жалко, что ли?
А бумага – это вещь в себе. Сама двигатель прогресса. Образование. Библиотеки. Учет. Чертежи. Бумажные ассигнации в конце концов.
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. 2 августа 1744 года
Я в своем далеком будущем часто задавался вопросом, почему писатели так любят переносить всяких попаданцев во всякого рода правителей, а не в мастеровых или крестьян? Ответ, в общем-то, очевиден. Читатель хочет ассоциировать себя с героем с большой буквы, а не пьянчужкой-крестьянином, который на бровях каждый божий день приползает домой и избивает свою жену. А так – рыцари, романы, красота куртуазности.
Но есть и другой аспект. Крестьянин ничего не может изменить в истории, будь он трижды Ломоносовым. Без весомой протекции сверху это просто невозможно.
Михайло Васильевич приехал к обеду и был радушно принят. Старый друг семьи, столько времени прожили и проработали под одной крышей Итальянского дворца в Петербурге. С Линой у Ломоносовых были чудесные отношения, что и не удивительно, ведь мы с моей, тогда еще будущей, женой вытащили (буквально вырвали) маленькую Катеньку Ломоносову с того света.