Первый месяц со дня нашего венчания!
Почему мы в саду, а не в ресторане? Ну хотя бы потому, что ресторанов тут как-то нет. Почему в праздник копаемся в земле и возимся с кустами, деревьями и цветами? Можем себе позволить и такое, ведь праздник. Наш праздник. Наш сад. И наши цветы.
Обращаюсь по-русски:
– Екатерина Алексеевна, можно обратить ваше драгоценное внимание на персону своего мужа?
Лина разгибается от стрижки куста и оборачивается.
Букет роз. Красивый в меру. Не Голландия, конечно, но сорванный своими руками только что. Прямо здесь, в саду.
– Любимая моя, с праздником!
Она принимает букет и вдыхает аромат цветов.
На немецком:
– Ой, Петер, любимый, ты не забыл!
– Как я мог забыть о нашей первой дате! Почти годовщина!
В России этой традиции еще нет. Ну и что?
– Спасибо, любимый.
Нежно целуемся в райском собственном саду.
Шелест травы за спиной. Оборачиваюсь. Анюта – моя, точнее сказать, наша с Линой горничная.
На русском:
– Да, Аня.
– Государь, стол накрыт. Будут еще приказания?
– На троих?
Кивок.
– Как вы и приказали.
– А где Катя?
– Бегает со щенком по аллеям сада. Позвать?
– Позови. И щенку миску с едой сделай, чтоб не скулил у стола.
Горничная ушла, а мы с Линой остались.
Жена улыбается. Лукаво вопрошает на немецком:
– Так на чем мы тут с тобой остановились?
– Поцелуйчики.
Сад. Праздничный стол на троих. Анюта привела Катю с собакеном. Леопольд вилял хвостом и законно надеялся на что-то вкусненькое с барского, точнее с цесаревического стола. Миска миской, но ведь на столе тоже вкусно пахнет.
Конечно, он свое получит. А Катя взобралась на стул.
На русском:
– Катюш, что тебе положить?
Подношу щепотку пальцев к своему рту и указываю на стол.
Девочка кивает и указывает на вкусняшки. Лина улыбается и накладывает ей в тарелку. Катя слышит все хуже и, как следствие, плохо говорит. Удар головой о каменный пол во время восстания гвардии против узурпаторши (ее матери) не прошел даром.
Потенциальная императрица Всероссийская Екатерина Вторая, с аппетитом и удовольствием вкушает пирожное и запивает его свежим ягодным соком.
Будущая императрица Екатерина Алексеевна потчует воспитанницу вкусностями.
Императрица Елизавета Первая сейчас, вероятно, у себя в Зимнем дворце и правит Империей.
Да, после официальной смерти ее старшего брата Ивана Третьего, именуемого в мое время Иваном Шестым (спасибо верноподданническому прогибу Карамзина), она – потенциальная императрица. До меня. Со мной. Вместо меня. Тут, как бог даст.
Почему Катя у нас в семье? Ну кроме известного христианского человеколюбия? Потому, что это малолетнее чудо – наш смертельный враг. Она – наш приговор, вдруг что. Если старшая ветвь и заговорщики вокруг нее решат избавиться от представителей младшей ветви, то есть от нас и от меня лично.
Катя – наша смерть. Ну, для Лины, может быть, она – просто вырванный язык и монастырь где-то в глухой Сибири, но для нас с Матушкой – точно плаха. Или просто удавка. Поэтому эта милая девочка здесь, в этом уютном саду, и уже стала частью нашей с Линой семьи.
Катя уже освоилась и даже не плачет. Говорить ей трудно, но от фактически глухой другого ожидать невозможно. Я с ней усиленно учу жестовый язык, надо же как-то общаться с воспитанницей. Учу буквам. Она совсем не дура, хоть и мелкая. Схватывает все буквально на лету.
Лина спросила у нее, что ей еще предложить. Жестами, понятно. Она тоже быстро учит язык, благо носитель языка (я) сидит рядом.
Катя кивнула и указала на блюдо с клубникой со сливками.
Конечно, тут же получила. Даже собакену кинула, но тот почему-то не стал есть клубнику. Лизнул сливки и все. Пришлось бросить ему кусок балыка.
Мы занимаемся с ней.
Многие люди думают, что глухонемые не слышат звуков. Это так, но не совсем. Некоторые не слышат совсем, но прекрасно ощущают низкие частоты. Другие их даже слышат. Можно сколько угодно петь песни им прямо в ухо, и они ничего не услышат, а вот гул далекого самолета в небе – услышат. Сам за единокровной теткой не раз такое наблюдал. Дед до войны от бабки ушел, но успел, до своей героической гибели под Москвой, брата и сестру моей маме заделать. Вторая жена деда умерла в сорок втором, тысяча девятьсот который. Дочь ее Лизавету, двухлетнюю, потерявшую слух после скарлатины, забрала моя бабушка, а сына приняли к себе родственники их матери.