Императрица одарила меня по итогам военных побед всякими милостями, плюшками, деревнями, имениями, площадками и деньгами. И выкинула по-быстрому из столицы на пару лет.
Без жены и детей.
Мало ли что я и сам хотел поехать, но через год и иначе?
Но сказала Матушка:
– Ты обратно сильно не поспешай. Путь неблизкий. Чего два раза ездить? Осмотрись там как следует. Что да как там. Поправь что надо. Людей посмотри. А вдруг срочно понадобишься в столице, так я тебя сама вызову.
В добрый путь, как говорится. Пирожок возьми в дорогу.
Урал – это ведь не ссылка в Сибирь, не так ли?
Опала, как она есть. Чтоб знал, как затмевать государыню императрицу. То, что дозволено простым генералам, во славу ее, не дозволено цесаревичу-наследнику. Слишком оттеняю саму МАТУШКУ именем своим. В том числе и тем, что Петр – внук Петра Великого. Внук и продолжатель.
Потому и с Линой она нас разделила. Вдруг что, у Матушки есть самые дорогие мне на этом свете белом заложники. Чтоб даже помыслить не мог.
Имеет императрица. В смысле – умеет. А вы что подумали?
Уверен, что до ближайшей крупной войны меня вообще больше не допустит Матушка ни к армии, ни к флоту. Да и в столицу далеко не вдруг сразу. Буду червей в саду зауральском копать для рыбалки и письма жене писать.
Ну хоть не как Миниха. Впрочем, его я скоро увижу. Он по-прежнему в ссылке. Но выхлопотал я все же смягчение наказания для него. Еще не полное помилование, селиться вне Кунгурской провинции ему все еще нельзя, но все же хоть так. Я ему нашел массу весьма полезной работы и на Урале. Для меня полезной и для России в целом.
Впрочем, я ведь не Миних. Так легко не отделаюсь вдруг что.
– Василий Яковлевич, вы хотели со мной поговорить?
Левашов кивнул.
– Да, государь. Наслышан я о новом генеральном плане Санкт-Петербурга. Смею спросить, как вы смотрите на учреждение нового генерального плана Москвы? У меня есть изложенные и начертанные предложения, если будет на то ваша воля ознакомиться с ними.
Фух, ну хоть он делом занят, а не заговорами.
– Василий Яковлевич, охотно ознакомлюсь. Предлагаю послезавтра встретиться в рабочей обстановке и все обсудить.
Склоненная голова.
– Благодарю, государь. Все будет готово.
Киваю.
Следующим к телу был допущен губернатор смоленский Александр Федорович Бредихин. Потом воронежский – Алексей Михайлович Пушкин. Все хотят о пользе Отечества и своих губерний поговорить.
Сыновья губернаторов Сергей и Михаил стоят подле отцов. Пожирают меня глазами в ожидании быть мне представленными.
Я невольно потер переносицу. Растет моя популярность среди молодого поколения аристократии и не только. Дело хорошее. Но как бы я с такими делами не поехал на Аляску губернатором. Слишком быстро все. И ЭТО ВСЕ Я УЖЕ ПОЧТИ НЕ КОНТРОЛИРУЮ.
Оно уже само по себе.
И у Лисаветы та же проблема.
Снова запрос на перемены в Империи. Так и до восстания декабристов недолго. Там, конечно, на площади, были в основном ветви Рюриковичей, которые решили вернуть корону «в семью», но и тут вокруг меня Рюриковичей предостаточно. Я молод и удачлив. За мной пойдут войска. И я для Рюриковичей вообще не ненавистный Романов.
Такой вот парадокс.
ОКА. ПАРОХОД «КАРЕЛИЯ». 10 мая 1749 года
«Ланфрен-ланфра, лан-тати-та…»
Звуки скрипки звучат над Окой. Моей скрипки. Как тогда, в далеком Белостоке, в январе сорок второго, когда я выпросил у местного скрипача у храма возможность сыграть. Еле упросил, кстати. Денег у меня не было тогда. Совсем. Нищий герцог упросил нищего еврея дать свой инструмент, что для любого мастера звуков строжайшее табу – передавать свой инструмент чужому человеку нельзя.
Играл я тогда свежо для этого времени и на паперти церкви в шляпу ему накидали прилично так монет. Он хотел отдать их мне, но я отказался. Ему семью кормить, а я как-то не сдохну с голода в дороге. Корф прокормит. Если не убьет.
В общем, я отказался от денег. И скрипач, на удачу, вынул из шляпы первую попавшуюся монету. С надписью на аверсе: «DAT PRETIVM SERVATA SALVS POTIORQ METALLO EST». С латинского: «Желание спасения Отечества превышает цену металла».
Эта монета до сих пор со мной. Как и ухо зарубленного мной в ночном лесу волка.
Пацан ведь был совсем. Это сейчас мне здесь двадцать один год, а тогда…
Сдюжил. Сдюжу и сейчас.
Сложно сейчас в Петербурге. Русская партия моего лучшего друга Леши Разумовского набирает вес и силу, тесня «немцев» со всех позиций. А естественного защитника их интересов в моем лице они, волей Матушки, лишились.