Часть первая. Крест императорской фамилии. ANTE SCRIPTUM
МОСКВА. КРЕМЛЬ. ТЕРЕМНОЙ ДВОРЕЦ. ПРЕСТОЛЬНАЯ ПАЛАТА. 14 февраля 1744 года
– Ваше императорское величество, – Бестужев елейно поклонился императрице, – вот новые расшифровки писем французского посла. Шетарди пишет, что русская царица «несправедливо чинит и власть свою, не рассудив, употребляет» и многие вас уже не хотят, и это терпеть.
– Фамилии нетерпеливых пишет? – устало спросила императрица.
– Нет, Матушка, но круг его друзей у нас есть.
Как же вымотал ее этот «партикулярный друг». Она бы и не выписывала его у Парижа, но дело задумано великое. И Жан-Жоакен ей нужен здесь и сейчас. Как свидетель и приманка, будь он проклят.
– Полноте, граф, – спокойно продолжила Елисавета, – у него в друзьях половина столицы, мне гнева на пустую болтовню летом хватило, хотела бы, могла маркизу еще в декабре голову за «слабоумную развратницу» снесть.
Вице-канцлер снова поклонился. Француз от него никуда не денется. А вот намек на напрасную опалу его брата ценная весть.
– Как там, Михаил Петрович в вотчине отдыхает? – меняя тему, продолжила царица.
– Спасибо, Матушка, пишет, что здоровье поправил, – Бестужев немного замялся, но лучше уж он сам первым сообщит эту весть, – Анна Гавриловна двойню третьего дня родила.
– Анна Гавриловна? – напряглась собеседница. – Кого?
– Мальчик и девочка, – ответил Бестужев – точнее девочка и мальчик.
Императрица, прикинув что-то и улыбнувшись, спросила:
– И как назвали?
– В честь матушки жены брата дочку Домной, и в честь батюшки вашего назвали сына Петром, – граф внутренне сжался весь.
– Хорошие имена! – радушно произнесла Елисавета. – Поздравь «молодых», хотя нет, сама поздравлю и подарки пошлю.
У вице-канцлера отлегло от сердца.
– Отпиши брату, что летом может приезжать сам в столицу, – продолжила даровать милости царица, – и подумай, в какой земле ему место посланника нашего есть.
Бестужев поклонился.
– Ступай.
Вспотевший дипломат галантно выкатился в двери.
МОСКВА. КРЕМЛЬ. ТЕРЕМНОЙ ДВОРЕЦ. ПРЕСТОЛЬНАЯ ПАЛАТА. 14 февраля 1744 года
Да, Бестужевы умеют удивить! Все напряжение от гнетущего багрянца стен тронной палаты у Елисаветы Петровны испарилось. Теперь бы еще Корфа перетерпеть.
Граф вошел и, после обычного приветствия и кивка императрицы, начал речь:
– Все исполнено, моя государыня. Анна Леопольдовна и Антон Ульрих разделены в Раненбурге. Дочери оставлены при матери с Менгден.
– А Иван?
– Определен в семью. Алексей Григорьевич объяснил зятю, в чем его честь.
– Ты лично смотрел, Николай Андреевич? – озаботилась Елисавета.
– Так точно, государыня, на крайний случай все нужные люди на месте есть.
– Ну, даст бог, не понадобится, – глядя на лик Христа, императрица перекрестилась. – Но, смотри за этим. Дело, сам понимаешь…
Подполковник Корф поклонился.
Теперь самое трудное. Петруша может говорить что угодно, но это будет ее души грех.
– Двинец?
– Найден, государыня.
– Похож?
– Как близнец, – ответил Корф сухо.
– А как не умрет?
– Недолго ему, государыня, вашей вины в том не будет, – выдохнул граф.
– Когда?
– Думаю, скоро.
– Значит, собираться надо, – собранно сказала Елисавета Петровна, – надеюсь, за месяц все будет кончено?
Корф кивнул и выпрямился.
– Идите, Алексей Григорьевич, – императрица перекрестила его, – и не сомневайтесь, это не ваш, это мой крест.
Глава 1. Высочайшие проводы
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 29 апреля 1744 года
– И как я выгляжу?
Лина кивнула.
– Печально.
– Что ж… И ты там не наряжайся. Не праздник.
Невеста лишь хмыкнула.
– Что я, родственников не хоронила? В Германии мрут не меньше, чем в России.
Киваю.
– Да. Мои родители, например.
Впервые вижу Лину в смущении и некоторой растерянности. Досадует, что ляпнула лишнего.
Не подумав.
– Прости. Я не хотела.
– Ничего. Это было давно. В общем, прошу тебя, скорби умеренно. Ты ведь его даже и не знала лично?
Кивок.
– Но он – ребенок.
– Чужой ребенок. Они через одного мрут. Не надо показных страданий. Просто печально постоишь рядом со мной, и гроб уйдет в последний путь.
– Что мне надеть к случаю?
– Дорогая, я в женских нарядах ничего не смыслю, как и любой мужчина. Красиво, глаз радуется и хорошо. А что как называется, я не знаю. Любой нормальный мужчина помнит только была ли женщина одетой или раздетой. И то не всегда.
Возлюбленная хихикнула.