Эх, Москва-Москва. Вечно все не слава богу с тобой.
– Князь, сделайте приготовления для скорого нашего с войсками в столицу выхода, – обращаюсь я к своему обер-шталмейстеру Репнину.
– Так темно, государь, – отвечает сонно Петр Иванович.
– Потому и ПРИКАЗЫВАЮ заранее, – сдуваю его вялость ледяным голосом, – готовьте и лошадей, и лыжи, и прожекторы, и факелы.
– Будет исполнено, ваше императорское величество!
Отпускаю конюшего рукой. Ему там много вошкаться. У меня же тоже дела есть. Хотя бы в Кронштадт и Ревель телеграммы короткие послать. Да и Манифест пора готовить. Двор его уже ждет, гарнизон тоже. Сегодня и столица должна мне присягу принести. Иначе…
ОРАНИЕНБАУМ. КАБИНЕТ ЦЕСАРЕВИЧА. 14 января 1753 года
Отдаю общие распоряжения, загружая делом присутствующих офицеров и царедворцев. Сегодня спать некогда. Мне же нужен сейчас Манифест о восхождении на престол. Без него тебя никто не будет слушать, а те, кто верен тебе, просто разбегутся. Верить ли телеграфу – я не знаю, а проверочного курьера из Москвы ждать некогда. Три дня ему скакать. Многое за это время может случиться. Профессорская осторожность во мне вопит, что недостаточно взять власть как цесаревичу. Такой присяги в России еще не было, и заяви я такое – власть из моих рук начнет убегать. Безвозвратно. Это только в кино бывает – «и. о. царя». И то очень недолго. Даже пожрать всласть Бунше не дали. А кому поднять клич «царь ненастоящий!» всегда найдется. Февраль одна тысяча девятьсот семнадцатого с трусливым непринятием короны Михаилом Александровичем «до решения Учредительного Собрания» не даст соврать.
Прошлые образцы у меня в кабинете есть. По ним выпускник Лейпцигского университета и Кенигсбергской Альбертины мой кабинет-секретарь Гудович с Яриной как раз его пишут. Точнее она пишет, а он старается надиктовать. Слышу это, подходя к кабинету. Сбивается, диктует вновь.
Манифест – это бумага, которая не пишется на коленке, типа «БОЖИЕЮ МИЛОСТЬЮ ОТСТАЛИ МЫ ОТ ПОЕЗДА НА ГОЛШТИНИЮ, ДОКУМЕНТЫ УКРАЛИ, ПОБИРАЕМСЯ. ПРОЯВИТЕ МИЛОСЕРДИЕ, КТО СКОЛЬКО МОЖЕТ, ПРИНЕСИТЕ ПРИСЯГУ ВЕРНОСТИ. И ДА ХРАНИТ ВАС БОГ!»
Каждый знак имеет значение.
Андрей Васильевич старается. Но уже вижу и слышу, что нужно будет много править. У меня свой вариант есть. В тайнике за секретной панелью шкафа. Но при них я не буду доставать. Все, что надо, я прекрасно помню. Пока плыл с Урала и здесь было время посочинять.
Вхожу. Гудович поворачивается ко мне. Ярина порывается встать. Останавливаю Голенищеву-Кутузову рукой и вопросом:
– Готово?
– Ваше императорское величество, – частит Андрей Васильевич, – нам только на чистовую переписать.
– Оставляйте большие отступы, – даю я ценные указания, – уже слышу, что буду поправлять.
Прохожу в кабинет. Сажусь. Сосредоточиваюсь.
Гудович втекает из приемной. Отдает черновик, еще пахнущий чернилами, пресс-бюваром отжатыми досуха. Ярина педантична. Нельзя мне с потеками бумагу отдавать.
Читаю.
Зачеркиваю. Переписываю. Добавляю.
Тоже высушиваю здешней горбатой пресс-промокашкой. О шариковых ручках остается пока только мечтать.
Протягиваю Гудовичу.
– Перепишите сразу в двух экземплярах. И мне на стол. Быстро.
Кабинет-секретарь с текстом обратно просачивается в дверь.
Минуты тянутся. Особенно ночью. Астральной лампе при всей ее яркости не удается застывшую в углах комнаты вечность освещать.
Входят Гудович и Лина.
Что ж, две головы лучше. Если считать за одну влюбленные головки Андрея и Ярины.
Пробегаю взглядом.
– Дорогая, ты прочла? – обращаюсь к жене.
– Да, государь, мой.
– Как подпишу – не исправлять, я – император, Павел – цесаревич и наследник, ты – императрица.
Супруга едва склоняет голову.
Пробегаю глазами – все верно.
Передаю Гудовичу.
Вместе идем в освещенный уже Шахматный зал.
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. ШАХМАТНЫЙ ЗАЛ. 14 января 1753 года
Сажусь за дубовый стол. Оглядываю зал.
Все главные служители моего двора, кроме занятого приготовлениями обер-шталмейстера, и старшие офицеры стоят двумя шеренгами вдоль стен. Лина с детьми и Берхгольцем по правую руку, Гудович с протоиереем Симеоном и гербовой папкой – по левую. Чернильница с пером, государственный герб, флаги на месте. Лампы горят.
Киваю кабинет-секретарю. Он подает папку с Манифестом. Снова пробегаю глазами. Подписываю. Гудович подсушивает подпись пресс-бюваром. Обер-камергер Берхгольц скрепляет Высочайший Манифест своей печатью и подписью. Гудович снова промакивает чернила. Батюшка крестит меня большим крестом.