Рассказ мужиков подтверждал сообщение, что Иван Соловьев по соображениям тактики разделил свой «горно-партизанский отряд» на отряды поменьше, доверив один никому не известному Егорке Родионову.
Позвав дежурного, Аркадий Петрович распорядился неприметно, с черного хода, вывести гостей из штаба, а затем продиктовал по телефону шифровку. Спустя тридцать минут поступил ответ, что на помощь Голикову направляется отряд Измайлова в шестнадцать штыков.
Шестнадцать штыков могли, конечно, пригодиться, но Голиков подсчитал, что Измайлов появится часа через два с половиной, не раньше. А Родионов, хотя и с награбленным, может уйти достаточно далеко. Оставив в Божьеозерном трех человек, Голиков наказал им задержать отряд Измайлова и помчался перехватывать Родионова.
...Отряд уже достиг окраины Ново-Покровского, когда впереди, метрах в ста, из калитки дома выбежал мальчишка лет двенадцати. Он был в рубашке и в холщовых штанах, заправленных в валенки. За ним, тяжело дыша, семенил хакас лет сорока, в пиджаке и опорках на босу ногу. По обеим сторонам дороги высились сугробы. И бежать можно было только по протоптанному снегу. Чтобы мужик его не поймал, мальчишка петлял из стороны в сторону. Внезапно мальчишка поскользнулся и упал. Мужик подлетел и, не дав ему подняться, принялся тузить.
— Не сметь! — крикнул Голиков, резко останавливая коня.
Вместе с командиром как вкопанный остановился весь отряд. Мужик испуганно распрямился.
— Кто вы такой? — строго спросил Голиков. — За что бьете ребенка?
Вид хакаса был нелеп. Редкая бородка. Жиденькие усы. Глаза смотрели растерянно, а рот заискивающе улыбался, обнажая желтые, прокуренные, но крупные и крепкие зубы.
— Насяльник, насяльник, — повторял хакас и кланялся.
— Отец не понимает по-русски, — чисто, почти без акцента, произнес мальчишка.
— А ты где учился русскому? — удивленно спросил Голиков.
— Ходил в школу.
— Чем твой отец занимается?
— Делает седла.
— Вы здесь живете?
— Да.
— Скажи отцу, чтобы не смел тебя бить. Это ему не при царе.
Мальчишка перевел. Хакас кивал и кланялся. Выглядел он жалким.
Отряд взял с места и въехал в Ново-Покровское. Дома здесь были поставлены вокруг небольшого, еще замерзшего озера. Но у въезда в селение была вытоптана просторная площадь. Посреди нее валялись разноцветные тряпки, грязный снег был усыпан золотистым, чистым зерном. Тут же лежала пристреленная рыжеватая собака. Стекла ближайшего дома были разбиты и заткнуты подушками.
Поняв, что это чоновцы, на площадь начали несмело выходить люди. Было их немного: трое стариков, пять или шесть женщин средних лет — в надвинутых на глаза темных платках они выглядели на один возраст — и несколько дряхлых старух. Одна стояла, согнувшись колесом и так низко опустив голову, что лица ее видно не было. Если бы ее бугристая рука не опиралась на палку, старушка бы упала.
— Граждане, — произнес Голиков, — мы приехали заступиться за вас и вернуть награбленное.
— Всю муку забрали, — пожаловалась женщина в немецкой шинели с обожженной полой. — И всю одёжу. Видите, во что вырядилась...
— А у меня коня последнего... — произнес сиплым голосом один из дедов. — А копать землю я не могу. Помирать с голоду со старухой будем.
И тут заплакала согнутая колесом старушка:
— А я золотые монетки припасла. Чтобы похоронили по-людски. У меня ж никого нет. Одна я. А Родионов велел трясти меня, как мешок, пока я не отдала ему три золотые пятерки.
— Куда же они поскакали? — спросил Голиков.
— Я не видела, — ответила согнутая колесом старушка.
— Граждане, куда поскакали бандиты с вашей мукой, лошадьми и золотыми монетами?
Никто не ответил.
— Что же вы молчите? Мы ж хотим вам помочь!
— Я знаю! Я знаю! — раздался детский голос.
К площади бежал мальчишка, которого отец бил на дороге. Он уже был одет в облезлую меховую шапку и в полушубок со взрослого плеча с подвернутыми рукавами.
— Гявря, худо будет, — истеричным голосом предостерегла согбенная старушка.
Мальчишка растерянно остановился.
— Тебя зовут Гявря? — спросил Голиков.
— Да, но русские зовут Гаврюшка.
— Не бойся, покажи, — попросил Голиков.
Освободив правое стремя, он протянул мальчишке руку. Гаврюшка уселся впереди Голикова. Конь тронулся. Бойцы последовали за командиром.
Гаврюшка вывел отряд в чистое поле и показал на темнеющий в сторонке лес:
— Они свернули вот здесь.
— По снегу?
— Тут есть дорога. По ней возили бревна. Только ее замело... Можно, я пойду домой? — внезапно оробев, добавил мальчик и скользнул на землю.