— Четыре месяца. Мне повезло, меня оставили при штабе. Тут народ был почище, поблагородней. А то могли послать в лагерь, где один сброд и головорезы.
— Как же вы от Соловьева ушли?
— Иван Николаевич меня отпустил.
— За что?! — спросила Аграфена.
— Этого говорить я не стану.
Голиков увидел в глубине глаз Анфисы страх. Она себе налила еще рюмку и, не чокаясь, выпила.
— Если у тебя что с Иваном было, говори, — опустив низко голову, произнесла Аграфена.
— Успокойся. Не было ничего. Он мне даже попенял: «Что же ты, Анфисушка, не объявила моим охальникам, что мы с тобой из одного села? Коли б они знали, не обидели б». А мне от ужаса и в голову это не пришло.
— За что тебя Иван отпустил? — уже смелей повторила Аграфена.
— Не хочу говорить.
— Анфиса, я не смею настаивать, — вмешался Голиков, — но для меня важна любая подробность. И ни одно слово я не использую во вред вам.
— Я вам верю, — ответила Анфиса. — Я не могла там больше оставаться. Два раза убегала, но я не знала дороги, и меня ловили.
— Что же твой земляк сразу тебя не отпустил? — настороженно спросила Аграфена.
— Астанайка не позволил. А его сам Иван Николаевич боится. И потом, таких, как я, живьем из леса не выпускали. — Анфиса опять налила себе и выпила. — Время от времени Астанаев убивал «лишних» женщин. Убивал и с детьми. Он любил убивать. Поэтому его так боялись. Для него убить человека — что другому надкусить пирожок. Я понимала, что близится мой черед, и... откупилась.
— Чем?! — не выдержал Голиков.
— Вы так строго спрашиваете. Я вас тоже начинаю бояться.
— Извините. Вы ни в чем не виноваты. Продолжайте.
— Последний месяц в лагере я почти не спала. Я уже знала, что женщин убивают «по закону». Собираются Астанайка, Соловьев и полковник Макаров и решают... Однажды я несла суп. Слышу — шепчутся. Я испугалась, что они опять решают, и прислушалась. Макаров жаловался, что у них стало плохо с пулями. Я чуть не вылила себе на ноги чугунок. А после обеда подошла к Соловьеву и говорю:
«Отпустите меня, Иван Николаевич, домой. Я заплачу за себя дорогую плату».
Он засмеялся, сунул руку в карман и вынул полную пригоршню перстней с камнями и золотых монет.
«Больше этого?» — насмешливо спросил он.
«Больше».
Он перестал смеяться.
«Я знаю, где есть пулемет и пули к нему. Когда Колчак отступал, солдаты много чего прятали. А я случайно увидела».
— И вы Соловьеву все отдали?! — не удержался Голиков.
— Отдала. Пулемет уже не годился, а пули были в жестянках...
Голиков обещал ни в чем ее не упрекать и не упрекнул. А про себя подумал: «Сколько же народу убито твоими пулями, Анфиса... — И тут же мысленно сказал себе: — Какое право ты имеешь ее осуждать? По силам ли было ей бороться с Соловьевым и Астанаевым, если даже армия не в состоянии с ними покончить?»
— Обождите, — перебил Голиков Анфису, — но ведь когда вас отпустили, вы уже могли запомнить дорогу?
— Мне завязали глаза, посадили на лошадь, и двое из тех, что поймали меня и Наташку, привезли меня на ту же поляну.
— Расскажите, какие при штабе порядки, — попросил Голиков.
— Поют «Боже, царя храни». Жена полковника Макарова проводит беседы, что России опять нужен царь, потому что без него безобразия и разор. Есть в лесу и правила: «Белый партизан не говорит грубых слов», «Белый партизан не обижает мирных жителей, не отнимает их имущество». А что они на самом деле творят в деревнях, вы знаете лучше меня.
— Про Ивана расскажи, — попросила Аграфена.
— Иван Николаевич говорит только тихим, ласковым голосом. Но что бы он ни говорил, все замирают. Он может ласковым голосом подозвать, чтобы наградить перстнем, и может таким же голосом объявить жестокое наказание.
— А как выглядит Астанаев?
— Он хакас. Носит бородку. Ходит тихо, крадучись. А зыркнет — так в душе все обваливается. Ему служат и старики, и маленькие дети в селах. Последнее время он что придумал. Захватит, допустим, Аркадий Петрович, вас. Привезет в лес, а родне говорит: «Если желаете, чтобы я Аркашу выпустил, узнайте мне то-то». И вся родня старается. Только выпускает он редко. Чаще говорит: «Это неинтересные новости. Старые». И люди уходят ни с чем.
— А если мы пойдем с вами на ту поляну, — сказал Голиков, — вы не вспомните дорогу?
— Я в тайгу больше не хожу. Но вам, Аркадий Петрович, помогу. Поговорю с одним человеком. Если договорюсь, сообщу Груне.
Гонец
Голиков с Никитиным приехали в Чебаки. Их сопровождали восемь кавалеристов.