Пока меня не хватились, я пошла на свою любимую скамейку и села, укрывшись пледом... У меня совсем не было сил.
Герман подал мне кружку какао. Я жадно выпила и сказала:
— Ещё...
Сколько мы так просидели — я не знала. И с чем он давал мне какао — тоже. Но я отходила понемногу, словно сжатая пружина растворялась во мне.
— Тебе надо поесть.
— Сначала помыться... Я вся в пепле...
— Пойдём. Баньку уже справили.
— Душа... достаточно... — прошептала я. — Спать хочу. Сил нет...
Герман обнял меня, несмотря на то, что я была грязнущей, как старая бездомная собака — и вдруг я заревела...
— Что это со мной?.. Что было со мной?.. Парни испугались меня... — пускала пузыри ему в плечо.
Сутана промокла, но он нежно поглаживал моё плечо и говорил, что я молодец. И умница.
И самая потрясающая ведьма на свете.
Глава 10. Сладкое даже полезно
Где-то за окном сладко шебетала птаха, так хотелось стать птицей и улететь далеко-далеко. Стены давили, голова трещала, тело почти не слушалось. Безусловно, сегодня меня допросят, и я не знаю, что будет со мной. Положа руку на сердце, я боялась того, что крылось во мне. А еще больше я боялась, что об этом узнают высшие. Скорее бы мне доработать год и уйти по-тихому. После завтрака меня вызвали, допросили, и я написала рапорт о том, что я помню. Казимир Генрихович побеседовал со мной и очень внимательно расспрашивал, записывал и хвалил. И дал выходной. Он долго рассматривал мои руки, но так и не увидел печатей. Мирон был очень плох, его поместили в сон и изучали заразу, что попала в его тело. Парни же проводили по полдня в допросных, стараясь вспомнить всё до мелочей. Герман после допросов пригласил меня погулять в город. Он отвел меня в самую шикарную кондитерскую «Ваниль» и накупил два подноса пирожных. Огромные шапки сливок возвышались на нежнейшем бисквите с разными прослойками. Тут было воздушное безе со сливочным кремом и ореховой пастой, со свежими фруктами. Мы потешались друг над другом из-за сахарной пудры, что оседала бородой и усами на лице. Мы смеялись и шутили, и пили вкуснейший шоколад. Герман сегодня был в мирском костюме, простом льняном, и я залюбовалась им.
— После первой операции я напился, — рассказывал он, — мы с парнями гульбанили всю ночь в казарме, а на следующий день писали объяснительные и бежали кросс.
— Небось Казимир постарался, — предположила я.
— Да, именно он, он нам спуску не давал... — смеялся Герман.
Он и посоветовал сладкое вместо спиртного — лучше помогает — проверено, — сказал он, улыбаясь. Почему я никогда не обращала внимания на его ямочки на щеках.
— Герман, я испугалась, что во мне проснулось, метки ожили и горели огнём изнутри... Я пылала, понимаешь — кому-то я должна доверять...
Мой спутник сразу стал серьёзным и, немного помолчав, сказал:
— Знаешь, все парни показали, что ты была объята огнём, волосы твои встали дыбом и ты была вроде не ты, а какая-то фурия, и потому тебя должны исследовать.
Когда он взял паузу, мне стало страшно. Я ковыряла пальцем краешек пирожного, пытаясь не дрожать.
— Мы никогда не видели такой силы, — продолжил он. — Я попросил ребят переписать отчёт, иначе... — его глаза внимательно следили за мной, — иначе мне пришлось бы взять тебя под стражу...
— Спасибо большое.
Меня припечатало от осознания, что могла бы я сидеть где-нибудь в лаборатории, и учёные монахи разбирали бы меня по кусочкам. Меня накрыла всепоглощающая, всеобъемлющая волна признательности к этому парню, и я обняла его.
Уткнувшись ему в плечо, я прошептала:
— Спасибо тебе большое. Ты спас меня.
Его поцелуй был нежным и осторожным. Мой первый поцелуй. Хозяин кондитерской деликатно покхекивал, зашли новые посетители. Мы смутились и поспешили уйти...
На улице одурманяюще приятно пахло цветами, тёплым летним вечером и ещё какой-то ерундой. Чтож, пора цветения — красовалась нежным розовым цветом магнолия, вертензея сводила с ума пряными ароматами, щебетали на ветках желторотые канарейки, перескакивая с ветки на ветку, закат разливался яркими цветами на горизонте, провожая день. Мы шли по улице, взявшись за руки, и боялись спугнуть то малое, что возникло вдруг...
Увидев в глубине большого дома уютный дворик, как кармашек в городской суете, в котором мы могли спрятаться, и мы проскользнули туда... Руки обвились вокруг его плеч, губы ждали нежности, и оставалось только утонуть в ощущениях ещё неведанных. Герман медлил, он смотрел внимательно на моё лицо, обхватив его ладонями, потом с упоением целовал мои губы. Ему было не насытиться, словно гурман он вкушал яства, растягивая удовольствия. Одного поцелуя было достаточно, дурь, растекшаяся по телу лёгкой истомой, прошла. Вся моя страсть растаяла, улетев со вздохом облегчения. Я чувствовала только благодарность к своему другу.
— Герман, нам нельзя это делать... — засмеялась я, — ты же знаешь.
— Знаю, — он прижал меня к себе, словно боялся, что я исчезну. — Я всё знаю...
— Ты мне дорог.
— Я всегда буду мечтать о тебе. Через год, когда ты уйдёшь со службы, или я — через 5 лет. Если я когда-нибудь буду...
— Кто знает, что будет дальше с нами, предлагаю оставить всё как есть... Я не могу отказаться от дружбы с тобой...
— Я тоже... — он поцеловал меня в лоб по-братски, тяжело вздохнул и потом улыбнулся своей привычной шкодной улыбкой. — Идём...
Вечером я ужинала в одиночестве, и на следующий день Герман исчез. Казимир сказал, что он на задании.