— Эй, милок, подсобил бы...
Обернувшись, я увидела, что в Егоркино с поезда сошла ещё одна особа, в синем цветастом длинном платье, и на голове она держала ванну из тонких металлических листов. Сильна! — восхитилась я ей.
— Берись за ручку, а я сзаду, вот, — она сняла с головы ванну и оказалась тётенькой весьма почтенного возраста, с тёмной косой, выглядывающей из-под белого платка, и очень озорными глазами и мягкой поющей речью.
— Двигай к телеге, вон вишь, Стёпка сидит, — она шла сзади и легонечко подталкивала меня.
В самом деле, на дороге стояла телега с запряжёнными двумя лошадками, а на козлах сидел смешной паренёк в красивой красной рубахе... Он смеялся и показывал пальцем на поезд, что медленно отплывал от станции. Из последнего вагона вылетали пузыри в окно, лопались и стелились небольшой пенкой на путях.
— Вот энто поезд едет и за собой усё моет... — заливисто ржал парень во все свои пять зубов, что выглядывали изо рта.
Мы уложили ванну на телегу и повернулись посмотреть, но поезд уже скрылся вдали, я лишь заметила небольшой пузырь в небе — видно, крыл меня проводник от всей души...
— Ты внимания не обращай, он дурачок у меня... Куда тебе, милок? — спросила она.
— Меня зовут Василиса, и еду я в Сельцо.
— Оть, в мужском платье, срамота-то какая. Ну ладно, залезай в ванну, нам по пути.
Стёпка фиксировал ванну верёвкой, чтобы не упала. Ловко забравшись внутрь, я забросила под голову рюкзак, сняла тяжёлые ботинки и даже заснула. Солнце сегодня ласковое, мягкое.
Ехали мы по лесной дороге долго. Воздух был чистейший, с примесью ароматов от еловых шишек, лесных цветов и повылезавших из елового опада грибов. Птичьи трели радовали слух своим многообразием: переливами, пересвистами, перещёлкиванием — что диву даёшься, сколько много певунов живёт в этом лесу. Где-то на дереве, высоко-высоко, что было не разглядеть, долбил еловый ствол белощекий дятел.
Солнце, растворяясь в огромных ветвях, распускало лучами своё тепло и щекотало нос, щёки и голые ступни. Ботинки лежали рядом. Волосы рассыпались по плечам, по ванне, словно пушистый плед. Слава Великому, что у ванны было внутри покрытие из ткани, иначе бы я уже сгорела.
— Проснулась? Стёпка, останови-ка. Пойдём, Василиса, в кустики сходим. Пить хочешь?
— Очень хочу... Спасибо вам большое.
— Ты меня можешь тётей Глашей звать, ну а Стёпка — мой сын, значит. Живём мы в Огудалово, это сразу после Сельца деревня, — она протянула мне огромную бутыль кваса, и я возблагодарила всех богов за это.
Квас был вкуснейшим, с медово-ржаным привкусом и лёгкими освежающими пузыриками. Телега остановилась, и я, надев ботинки, пошла с тётей Глашей направо, а Стёпка налево...
Прислонив руки к шуршащей коре дерева, я здоровалась, оглаживая пузатую белую берёзу. Потом, выпустив силу, поздоровалась с лесом. Хорошо-то как... Хороший лес.
Проезжали мы мимо деревень с низенькими домами и цветными крышами. Кому-то тётя Глаша махала рукой, кто-то из знакомых кричал ей, да только я не вслушивалась. К обеду мы снова подъехали к лесополосе. Желудок пел трели, напоминая о том, что я ела ещё вчера.
Телега остановилась рядом с развилкой.
— Вон лес, и в нём Сельцо твоё. Как раз к обеду приехали. Ты к кому-то или в трактире остановишься?
— А ещё и трактир есть?
— Как не быть, деревня-то большая, чай. Там староста хороший мужик — Трифон, у него и трактир, и гостиница при нём.
— Василиса, тебе тут пройти по лесу немножко придётся, мы вглубь-то не поедем, нам ещё ванну вести.
— А не себе разве? — я удивилась.
— Нет, конечно, ведьме Серафиме везу. Она Степану обещала голову поправить, только не знаю, поместится она в неё или нет.
— Спасибо большое, тётя Глаша, и тебе, Стёпан, удачи! Пойду я, — и, поклонившись, побрела по лесной тропке.
Телега остановилась, а я потопала по лесной тропке, усыпанной еловым опадом, меж огромных деревьев, раскинувших свои колючие ветви высоко-высоко. Солнце меж ними жмурилось, пыталось пробиться, но лишь слабые тонкие лучи проникали на мшистую землю.
Лес был смешанный и до того тяжёлый, что я отпустила немного силы — проверить, что впереди. Очень мне здесь не нравилось... Лес был без жителей, пустой, словно... Здесь хозяйничала нежить. Но откуда взялась?.. Осторожно и очень тихо я шла вглубь. Озноб прошёлся по коже, покрывая тело мурашками, и это не предвещало ничего хорошего...
Негоже ведьме потомственной ссули пускать, — сказала я себе и решила спеть песню — громко, чтобы знали.